— Скажи мне, когда будешь прыгать, — сказала Квини. — Скажи, когда будешь готова.

— Скажу.

Маленькая рука на плече Мэдди не отпускала на протяжении всего подъема. Мэдди взглянула вниз, на огни посадочной полосы, три манящие точки света, приветственные, радушные, зовущие, — и решила попытаться приземлиться. Но уже без пассажира, без чьей-либо жизни, которая была в ее руках, — без того, с кем ей не хотелось потерпеть неудачу.

— Ладно, — сказала Мэдди. — С тобой будет все в порядке. Немного ветрено, поэтому не спускай глаз с огней и постарайся приземлиться на полосе! Они ждут тебя. Знаешь, как выбраться?

Квини сжала плечо Мэдди.

— Лучше поспеши, — сказала Мэдди. — До того, как этот дурацкий самолет взлетит выше.

— Поцелуй меня, Харди, — произнесла Квини. Мэдди издала непонятный звук — то ли смешок, то ли всхлип. Склонив голову к холодной руке на своем плече, она мягко коснулась той губами. Тонкие пальцы пробежали по ее щеке, последний раз сжали плечо и исчезли за перегородкой.

Мэдди слышала, как открылся задний навес. Она почувствовала слабый провал в балансе самолета, когда переместился вес. И полетела дальше одна.

Ормэ, 28 ноября 1943

Знаете, у Марии, Королевы Шотландии (чья бабушка, кстати, была француженкой, как и моя; ее мать тоже была родом из Франции) — у Марии была маленькая собака, терьер Скай, очень ей преданная. Через несколько минут после того, как королеву обезглавили, люди, наблюдавшие за казнью, заметили, как шевелятся ее юбки, и подумали, что ее безголовое тело пытается встать на ноги. Но то оказалась всего лишь ее собака, которую она пронесла в камеру, спрятав в юбках. Предполагалось, что Мария Стюарт встретит казнь с изяществом и мужеством (она надела красную сорочку, чтобы казаться мученицей), но не думаю, что она была бы настолько храброй, не прижимайся втайне к своему терьеру, не чувствуй его теплую, шелковистую шерстку своим дрожащим телом.

В последние три дня мне разрешили перечитать и перепроверить все, что я написала. История получилась толковой и почти что доброй.

Фрёйлин Энгель будет разочарована тем, что у истории нет должного конца. Мне очень жаль. Она ведь видела фотографии; нет смысла придумывать что-то обнадеживающее и вызывающее, если я должна рассказывать правду. Но будь честна с собой, Анна Энгель — разве вы не хотели бы, чтобы Мэдди благополучно приземлилась, как говорят Янки, и безопасно вернулась в Англию? Потому что это был бы счастливый конец, правильный конец для приключенческой истории двух шальных девушек.

Стопка бумаги плохо складывалась — страницы были разной ширины, длины и толщины. Мне нравились ноты для флейты, на которых пришлось писать под конец. Я старалась быть очень осторожной. Конечно, мне пришлось использовать обе стороны листа, но я писала карандашом очень легко, между строками нот, потому что в один прекрасный день кто-то мог бы захотеть снова сыграть эту мелодию. Не сама Эстер Леви, написавшая эту музыку и чье классическое библейское еврейское имя было аккуратно написано в уголке каждой страницы; я была не настолько глупа, чтобы думать, что она когда-либо снова увидит эти страницы, кем бы она ни была. Но, может быть, кто-то другой. Когда прекратится бомбежка.

Когда сменится течение. А оно сменится. Единственное, что я заметила, перечитывая эту историю, и чего не заметил Гауптштурмфюрер фон Линден — за прошедшие три недели я нигде не упомянула свое настоящее имя. Вы все знаете, как меня зовут, но не думаю, вам известно мое полное имя, поэтому я запишу его во всей пафосной славе. Я любила писать свое полное имя, будучи маленькой — как вы сейчас поймете, это было довольно крупное достижение для ребенка: Джулия Линдси МакКензи Уоллес Бифорт-Стюарт. Именно так оно было записано в моих настоящих документах, которых у вас нет. Мое имя — противоречие Фюреру, имя гораздо более героическое, чем заслуживаю, но мне все еще нравится писать его:

Леди Джулия Линдси МакКензи Уоллес Бифорт-Стюарт

Но я никогда не была Леди Джулией. Всегда думала о себе как о Джули.

Я не Шотландочка. Я не Ева. Не Квини. Я откликалась на эти имена, но никогда ими не представлялась. И как же я ненавидела быть Летным Офицером Бифорт-Стюарт последние семь недель! Именно так, вежливо и формально, обычно называл меня Гауптштурмфюрер фон Линден — «Что ж, Летный Офицер Бифорт-Стюарт, вы сегодня достаточно сговорчивы, поэтому, если вы наконец напились, приступим к третьему набору кодов. Пожалуйста, будьте точны, Летный Офицер Бифорт-Стюарт; никто ведь не хочет, чтобы эта раскаленная докрасна кочерга оказалась у вас в глазу. Кто-нибудь может ополоснуть испачканные трусики Летного Офицера Бифорт-Стюарт перед тем как отвести ее обратно в камеру?»

Поэтому, даже несмотря на то, что меня звали именно так, я думала о себе как о Летном Офицере Бифорт-Стюарт не более, чем как о Шахерезаде — еще одно имя, которое он мне дал.

Я — Джули. Так меня называл брат, так всегда звала меня Мэдди, и именно так я называла себя. Именно это имя я назвала Мари.

О Боже, если я сейчас перестану писать, они заберут бумагу, все листы — пожелтевшие рецептурные бланки, листы назначений, тисненый картон с Шато-де-Бордо и ноты для флейты, и я останусь ни с чем в ожидании приговора фон Линдена. У Марии Стюарт был ее терьер, а что я возьму с собой на казнь в качестве утешения? Каково утешение для каждого из нас — для Мари, Мэдди, судомойки, ворующей капусту, повешенной девушки, еврейского доктора — на гильотине, в воздухе или в удушающих газовых камерах?

И почему? Почему? Все, что я сделала, — это купила себе время, время, чтобы написать все это. Я не сказала никому ничего полезного. Я всего лишь поведала историю.

Но поведала правду. Не иронично ли? Меня отправили, потому что я отлично лгала. Но я рассказала правду.

Я даже вспомнила известные пробирающие до глубины души последние слова, которые приберегла для окончания истории. Они принадлежат Эдит Кавелл, британской медсестре, выведшей двести союзных солдат из Бельгии во время войны 1914-1918 годов, которую схватили и расстреляли за измену. Уродливый памятник в ее честь стоит неподалеку от Трафальгарской площади — не разбомбленный, но похороненный под мешками с песком, я заметила его, когда последний раз была в Лондоне («Последний раз, когда я видела Лондон»). Ее последние слова вырезали на постаменте памятника.

«Патриотизма недостаточно — у меня не должно быть ни к кому ни ненависти, ни враждебности».

На ее голове ВСЕГДА восседает голубь, даже под горой мешков с песком, и, думается мне, единственная причина, по которой она не чувствует ненависти к этим летающим крысам, — потому что она мертва уже двадцать пять лет и не знает, что они там.

Думаю, в действительности она говорила что-то вроде «Я с честью умру за свою страну». Не могу сказать, что я беспрекословно верю столь ханжескому пустословию. Поцелуй меня, Харди. Правда в том, что «Поцелуй меня, Харди» нравилось мне гораздо сильнее. Это отличные последние слова. Нельсон не вкладывал в эти слова никакого потайного смысла. Эдит Кавелл же дурила себя. Нельсон был честен.

Как и я. Настал мой конец, поэтому я просто буду сидеть здесь и писать это снова, и снова, и снова, пока буду в сознании или пока кто-нибудь не обнаружит, что я делаю, и не заберет ручку. Я должна говорить правду.

Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить правду. Я должна говорить