— Посмотри на меня! — визжала я. — Посмотри на меня, Амадей фон Линден, ты, садистский лицемер, и в этот раз наблюдай! Сейчас же ты меня не допрашиваешь, не это твоя работа, я не вражеский агент, извергающий поток кодов! Я всего лишь вонючая шотландка, оскорбляющая твою дочь! Поэтому тешься и смотри! Думай об Изольде! Думай о ней и смотри!

Он остановил их. Просто не мог продолжать. Я захлебнулась от облегчения, ловя ртом воздух.

— Завтра, — сказал он. — После того, как она поест. Фрёйлин Энгель знает, как приготовить фенол.

— Ублюдок! Урод! — Я задыхалась от приступа истерической ярости. — Сделай же это! Своими собственными руками!

— Уберите ее отсюда...

Как всегда, сегодня утром на столе меня ждали карандаш и бумага, а рядом стояли питьевая вода, фенол и спирт, а Фрёйлин Энгель потирала руки от нетерпения, сидя за столом напротив, как делала всегда, пока я готовила для нее очередное чтиво. Она с жадностью ждала, что же я напишу сегодня утром, я знаю, так как ей не объяснили, что именно я натворила прошлой ночью, чтобы оправдать настолько жестокое наказание. Фон Линден, должно быть, спал (он мог быть бесчеловечен, но человеком все-таки оставался). Ох, Боже. Писать осталось не так много. Как, по его мнению, я закончу историю? Разве исход не очевиден? Я хочу покончить с этим, но не могу смириться с мыслями.

Мисс Э. сумела раздобыть немного льда для воды. Он, конечно, растает к тому моменту, как мы примемся чистить самый грязный рот во Франции, но это была хорошая мысль.

—

Мы снова оказываемся в воздухе, паря над полями и реками севера Ормэ, под серебряными сиянием безмятежной, но не совсем полной луны, в самолете, который не мог приземлиться. Радистка послала верный сигнал на землю, и едва ли минутой позже зажглись огни посадочной полосы. До боли знакомые, три мерцающие точки света, образующие перевернутую букву Г, ровно как на импровизированной полосе в Англии, на которой тренировалась Мэдди четыре часа назад.

Мэдди сделала один круг над полем. Она не знала, как долго будут гореть огни полосы, и не хотела упустить возможности. Она начала плавно снижаться, как делала раньше. Позади нее, через дыру в перегородке, ее подруга наблюдала за слабо освещенным циферблатом на приборной панели, который показывал высоту — они слишком медленно снижались.

— Не могу, —       вздохнула Мэдди, и Лизандер быстро поднялся вверх, как гелиевый шарик, хотя она ничего не делала. — Просто не могу! Помнишь, я рассказывала тебе о первом Лизандере, как сломался рычаг для регулировки хвостового стабилизатора и наземный экипаж думал, что у меня не хватит сил, чтобы удержать штурвал без подгонки? Но мне удалось установить его в нейтральное положение, прежде чем попробовать сесть. Что ж, сейчас он не в нейтральном положении, он застрял в положении взлета — и теперь уж я точно недостаточно сильна, чтобы держать его до тех пор, пока мы не сядем. Я попробовала убавить мощность, но результата никакого. Если я выключу двигатель и попытаюсь насильно уронить эту чертову штуковину, думаю, она все равно взмоет вверх. А потом уйдет в штопор и прикончит нас. Было бы неплохо, если бы я могла его задержать. Но Лиззи неудержим.

Квини не ответила.

— Поворачиваю, — вздрогнула Мэдди. — Попробую пролететь еще один круг и немного снизиться. Топлива все еще слишком много, не очень хочется вспыхнуть в огне после падения.

За то время, которое понадобилось Мэдди, чтобы все это объяснить, они взлетели до двух с половиной тысяч футов. Девушка согнула запястье и снова принялась бороться со штурвалом.

— Бесполезно. Проклятье. Проклятье.

(Проклятье — самое весомое ругательство, исходившее от Мэдди.)

Она устала. Ей не удалось опуститься ниже, чем при первой попытке, и она миновала поле. Резко повернув назад, но все равно не потеряв высоту, она снова выругалась, когда самолет содрогнулся, автоматические закрылки тревожно захлопали, пока планер пытался решить, с какой скоростью он летел.

— Быть может, остановиться не так уж невозможно! — ахнула Мэдди. — Или эта консервная банка достигнет отметки в пять тысяч футов, или мы умрем. Дай-ка подумать...

Квини дала ей время на раздумья, наблюдая за высотомером. Они снова набирали высоту.

— На этот раз мы поднимаемся умышленно, — мрачно сказала Мэдди. — Я подниму тебя до трех тысяч футов. Не хочу взлетать выше, потому что потом не смогу опуститься. Ты сможешь безопасно прыгнуть.

—

Только что за мной пришло ужасное трио охранников — Энгель переговорила с ними раздраженным тоном, находясь за пределами моего слуха, то есть за дверью. Они были без перчаток, значит, находились здесь не для того, чтоб распорядиться насчет фенола. Слава Богу. Ну почему я такая грубая и недальновидная. Как бы там ни было, боюсь, что не успею закончить так, как пла

У меня есть пятнадцать минут.

Вместе с избитой француженкой меня повели через подвал в небольшой каменный дворик, который, наверное, когда-то был прачечной отеля. Она хромала, но поза ее была полна высокомерия, раны на лице и красивых босых ногах сочились кровью. Девушка меня игнорировала. Нас связали вместе, запястье к запястью. В этом маленьком каменном помещении, потолком которому служило небо, установили гильотину. Обычный в Берлине способ казни для женщин-шпионок.

Нам пришлось подождать, пока они готовились — открывали ворота на нижний уровень, чтобы поразить и развлечь уличных зевак, поднимали лезвие и закрепляли веревки. Я не знаю, как работает эта штуковина. Судя по тому, что на лезвии виднелась кровь, ею пользовались совсем недавно. Мы безмолвно стояли, связанные друг с дружкой. Я подумала, что они заставят меня смотреть. Убьют ее первой и заставят наблюдать за этим. А потом они убьют и меня.

Я знала, что она тоже это понимает, но, конечно же, она даже не посмотрела на меня и не заговорила, несмотря на то, что мы соприкасались руками.

Пять минут. Я назвала ей свое имя. Она не ответила. Они перерезали связывающие нас путы. Увели ее, а я смотрела — не отводила взгляда от ее лица. Больше я ничего не могла сделать.

Она отозвалась как раз перед тем, как ее поставили на колени.

— Меня зовут Мари...

Не могу поверить, что все еще жива; меня вернули в эту комнату, за этот же стол и заставили снова взять карандаш. Только теперь напротив меня за столом сидел фон Линден, а не Э. или Т. Он смотрел на меня, как я и просила.

Потерев глаза, я заметила, что мои руки все еще красные от крови Мари.

Я спросила фон Линдена, могу ли записать произошедшее, прежде чем продолжу работу. Он сказал, что я слишком много времени уделяю деталям своего пребывания здесь — интересная мелочь, к делу не относящаяся. Он отвел мне для этого только 15 минут и засек время.

У меня осталась одна минута. Как бы мне хотелось сказать больше, почтить ее память, дать ей нечто большее, чем мое бесполезное имя.

После моего фиаско прошлой ночью, думаю, они убили ее лишь для того, чтобы напугать меня и вытащить признание о том, что все это время я врала. В ее смерти повинна я — вот и реализовался один из самых больших моих страхов.

Но я не врала. Только что фон Линден сказал:

— Остановись.

Он откинулся на спинку стула, безразлично наблюдая за мной. Фенол все еще стоял там, где оставила его Энгель, но не думаю, что они собирались его использовать. Я сказала ему смотреть, и он смотрел.

— Пиши, маленькая Шахерезада, — сказал он. Это был приказ. — Поведай мне о своих последних минутах в воздухе. Закончи сказку.

Кровь Мари была на моих руках, и буквально, и фигурально. Теперь я должна закончить.

—