— Быстрее, — говорю хрипло, стирая с губ кровь. — У нее есть что-то теплое?

— Плащ! Я сейчас…

Мальчишка мечется по комнате, не обращая внимания на трупы. Потом его проберет, конечно, а пока рассудок отказывается видеть больше, чем может осознать и принять. Я склоняюсь к девочке. Она дышит с хрипами, по лбу катятся бисеринки пота. Рыжая, как ее мать и брат. Просто лисье семейство какое-то! Сходство с маленькой лисичкой еще сильнее оттого, что личико заострилось, вытянулось…

— Вот!

Рыжий подскакивает ко мне с грубым серым плащом в руках, на плече у него сумка, набитая чем-то, и маленькие, почти детские сапоги. Натянув их девчонке на шерстяные штопаные чулки, я беру плащ, накидываю его вместо сброшенного одеяла, заворачиваю невесомое тельце.

— Может, я? — робко предлагает мальчишка и добавляет: — Мессир…

Меня — и рыцарским титулом? Мне почти смешно, только на смех нет сил.

— Успеешь еще, — обещаю я. — Дорога не из коротких.

Мы выходим беспрепятственно. Это странно и подозрительно. Оказавшись на улице, я тянусь вперед, туда, где видел огоньки. Три, четыре, пять… Они слишком крупные для людей, и через несколько мгновений я понимаю, что это несколько лошадей, стоящих в чем-то вроде крытого закона. Проклятье! Всего лишь лошади. Везет... Не иначе, Темный решил, что на сегодня с меня хватит.

Девчонка почти не оттягивает руки, так она невесома. Я перехватываю удобней, и неожиданно она обнимает меня за шею, бормоча что-то спросонья. Не упасть бы. Шаг, еще шаг… серые комки, покрытые кровью и пеплом, заполошно мечутся под ногами, не слыша зова. Бегите, крыски, бегите! Я втянул вас в чужую драку, чтоб хоть немного склонить чашу весов. Убирайтесь подальше, пока сюда не слетелся весь капитул!

— Куда нам теперь? — спрашивает мальчишка, идя рядом и озираясь по сторонам.

В руках он сжимает так и не пригодившуюся дубинку, и, наверное, сожалеет, что не смог пустить ее в ход. Я бы в его возрасте точно сожалел…

— Энни!

Задушенный горловой вскрик, протянутые руки. Бринар кидается ко мне, едва не сбивая с ног, трясущимися пальцами убирает мокрые пряди с лица девчонки.

— Девочка моя… Благодарю вас, о, благодарю…

Она шепчет что-то еще, и я узнаю этот язык. Молльский! Она из Молля, потому и выговор такой. Я уже слышал его от капитана наемников, первым прозвавшего меня Кочергой. Капитан и его люди были молльцами — они не знали, что в наших краях не стоит ночевать в заброшенной деревне, если рядом старое кладбище…

— Пора идти, госпожа, — кашлянув, говорю я. — Вам нужен целитель, и ей тоже. Кто-нибудь может принять вас на ночь?

Она вскидывает голову тем же беспомощно-гордым движением, отбрасывая косы назад, и смотрит на меня.

— Не знаю, как благодарить вас, господин… Кочерга. Если вы сможете проводить нас до какого-нибудь трактира…

Значит, никто не может. Денег у них наверняка в обрез, раз продает последние сережки — в мочках маленьких красивых ушей ничего нет. А лекарь нужен. И вскоре инквизиторы начнут обыскивать город.

— Идемте, — обреченно говорю я, устраивая девчонку на руках. — Я слышал здесь про одну надежную лекарку...

В приземистом домишке госпожи Маделайн сухо и тепло, пахнет травами и медом. Окна, выходящие на другую сторону кладбища, плотно закрыты ставнями и завешены шерстяными полотнами, чтоб уж точно не пропустить злой зимний ветер. На видном месте — святая стрела, чтоб никто не помыслил обвинить почтенную целительницу в отсутствии благочестия, по стенам пучки трав и корений из перечня, разрешенного церковью. Я усмехаюсь про себя: уж наверное где-нибудь в сарае или подполе у госпожи Маделайн есть и другие травы: что-то я не помню в церковном перечне того же танневера, остро и резко воняющего со стола. Отблески очага мечутся по закопченным стенам, молльский лисенок только что подкинул в огонь охапку хвороста, и скоро здесь будет жарко. Мальчишке лекарка дала миску горячей похлебки, и он старается хлебать ее не слишком жадно, жмется к стене, старательно не глядя туда, где на постели у очага лекарка, закрыв глаза, медленно водит руками над его обнаженной до пояса сестрой. Бринар сидит на постели в ногах у дочери, крупные капли пота блестят на ее посеревшем лице, взгляд мечется между детьми. Ее миска так и стоит на краю стола — к еде даже не прикоснулась. Иногда она смотрит на меня и сразу торопливо отводит взгляд.

Да, по-хорошему мне бы уйти, но Маделайн молчит, и мне не нравится ее молчание. Я не уйду, пока старуха не заговорит. Она опускает сухие узловатые пальцы на плоскую, почти мальчишескую грудь, начинает прощупывать и постукивать, склонив голову набок и прислушиваясь к тому, что отзывается ее рукам. Тень на стене превращает крючконосое лицо с острым подбородком в совершенное подобие злобной сказочной карги, и мальчишка то испуганно косится на эту тень, то поглядывает на дверь, словно сомневаясь, что в любой момент может уйти.

— Поставь воду, — роняет Маделайн, не открывая глаз.

Я зачерпываю воду из бадьи и молча вешаю медный котелок на крюк очажной цепи. На чисто выскобленном деревянном столе несколько полотняных мешочков с травами, еще три-четыре сухих пучка лежит рядом. Банки темного стекла, глиняные бутылочки, каменная ступка с пестиком.

— Держись подальше, — так же сухо и отрывисто бросает Маделайн, открывая глаза и вытирая руки полотенцем. — Здесь и без тебя хватает смертной Тьмы.

Могла бы не говорить: я сам прекрасно знаю, что мне можно, а чего лучше не делать. Вот воду поставить или разжечь правильный огонь — это запросто. А к тонким зельям меня и Керен не подпускал: могу испортить многомесячный труд, просто постояв рядом.

— Что ты хочешь сварить? — спрашиваю я, вглядываясь в пучки трав с безопасного расстояния и принюхиваясь к смеси ароматов. — Шандру?

— С каких пор смертеведы стали разбираться в лекарских травах? — надменно фыркает Маделайн, укрывая девчонку теплым одеялом.

Это она зря. У меня был не самый спокойный вечер, кровь еще не успокоилась, и я смиряю гнев только потому, что злиться рядом с лекарствами — последнее дело.

— Я не тяну к ним руки, женщина, — так же сухо отвечаю я. — Но не тебе судить, в чем я разбираюсь. Для буквицы у девочки слишком влажный кашель, а к шандре нужен ирис, но его я здесь не чую.

Маделайн хмуро глядит на меня, поджав и без того тонкие и бесцветные губы. Потом переводит взгляд на мешочки и пучки с травами.

— Переступень, корсилиум, танневер, поска и маргаритки, — негромко перечисляю я. — Полнолунная шандра, она же прасион, лягушачий мох, черная буквица. Переступень для обеих: матери и дочери. Все верно?

— И впрямь грядут последние дни, — бурчит Маделайн. — Если уж такие как ты ведают травами.

— Хоть я и смертевед, — усмехаюсь я, — но котелки и ступки мыл за целителем не из последних.

Минуту Маделайн молчит, ожесточенно растирая в ступке щепотку твердых коричневых семян, потом неохотно размыкает губы:

— Знавала я одного… Тоже говорил, что к шандре нужен ирис…

— Это говорил не он, — отзываюсь я. — Это говорил Одо из Мена, автор трактата о травах.

Глубоко вдохнув, на мгновение прикрываю глаза и выпускаю на волю легко слетающие с языка строки:

Прасион эту траву называют и шандрою тоже.

Медики передают, что горячая, как и сухая,

Степень вторая у ней; и отвар из растения или

Только из семени лечит в питье превосходно чахотку;

Это питье от различных недугов груди применяют,

Но эффективней оно, если с ним сочетается ирис…

— У меня нет ириса, — угрюмо отзывается Маделайн. — Нынешней осенью многие болели грудью, истратила… Вот, значит, кто тебя учил, смертевед… Даже говоришь в точности как тот, врастяжку...

— Я просто мыл котелки, — пожимаю плечами. — Топил очаг, растирал порошки... Ты можешь взять танневер вместо ириса, ей не повредит.

— Ей уже ничего не повредит, — глядя в ступку, по которой ожесточенно гуляет пестик, говорит Маделайн. — Будь прокляты те, кто держал ее в холодном подвале.