— Госпожа… — выдыхает Бринар единым всхлипом.
— Ох, девочка…
На темном, словно вырезанном из кости лице Маделайн живы только глаза — яркие, молодые.
— Ох, девочка, — повторяет она со вздохом. — Я не могу помочь твоей дочери. Разве что время потянуть. У нее мокрая лихорадка внутри, влага собирается в дыхательных тканях.
— Госпожа! — в голосе Бринар звенит ломкая боль. — Прошу вас…
— Рыцаря своего проси, девочка, — бурчит, раздраженно стукая пестиком, Маделайн. — Тот, за кем он котелки мыл, уж точно бы справился. Танневер — зелье злое…
Это она уже мне, и я согласно киваю, присматриваясь к травам. Действительно, танневером проще убить, чем вылечить. Но младшей Бринар совсем плохо: комнату заполняет тяжелое дыхание с влажными хрипами.
— Я скажу рецепт, а ты сваришь зелье, — негромко говорю я, потом поворачиваюсь к Бринар. — Госпожа, я не буду врать: надежды не так уж много. Я не целитель, я только помню чужую работу…
— Прошу вас, — бесцветно отзывается она. — Делайте, что можете. Вы уже спасли мою девочку… Может…
Она осекается — дыхания не хватает — подносит к губам пальцы, словно зажимая рот, и повторяет:
— Прошу… Я вам верю.
Маделайн встает, сует в руки опешившему мальчишке ступку с пестиком. Поворачивается к огню, на котором уже булькает котелок, потом бросает вопросительный взгляд на меня.
Несколько мгновений я медлю, глядя в понимающие глаза старой лекарки. Мы оба знаем: девчонка на краю смерти. А я далеко не Керен. Проклятье, да я был просто его судомойкой и подай-принеси! Но рецепт знаю, конечно. Я знаю почти все его рецепты, они вырезаны в памяти днями и ночами в лаборатории, быстрыми требовательными взглядами, короткими взмахами рук, мягким тягучим голосом… Разбуди меня среди ночи — расскажу, как сварить дюжину зелий от лихорадки, смотря что есть у лекаря и каково состояние больного.
— Попробуем, — киваю я. — Весы, Маделайн. Танневер. Мед. Лягушачий мох.
Пока лекарка торопливо отбирает требуемое, я поворачиваюсь к Бринар, комкающей в пальцах край плаща. Советую:
— Возьмите у своего сына ступку, госпожа. Я отсюда по стуку слышу, что он растирает неправильно. Попробуйте сами, это как растирать пряности на кухне.
Мальчишка возмущенно фыркает из угла. Плевать. Ей нужно отвлечься, занять чем-то руки, если не разум. В ступке Маделайн семена переступня с поской — лекарка собиралась варить хорошее средство, сильное. Но то, что знаю я — куда сильнее, хоть и опаснее. Ничего, переступень пригодится, если девчонка переживет эту ночь и хотя бы следующий день. Маделайн знала Керена, вдруг осознаю я. Знала хорошо, может, даже училась у него. Конечно, "Травник" Одо из Мена — самый известный трактат о целительстве, но Маделайн использует семена переступня иначе. И снова мягкий неторопливый голос у меня в голове говорит под мерное постукивание пестика:
"С поскою трижды по десять семян переступеня взятых,
Ясность глазам, говорят, возвращают, изгнав потемненье.
Если же запах цветка, к увяданию близкого, носом
Втянет носящая плод, говорят, что не выкинет плода;
Действие то же, коль корень растертым прикладывать к матке…
Пестик стучит, говорящий насмешливо хмыкает и продолжает:
— Как обычно у человеческих целителей, рядом с толковыми советами полная глупость. Потемнение в глазах может быть из-за десятка причин, в половине из которых переступень только повредит. И цветок в данном случае нюхать бесполезно. Спазмы надо снимать, если есть угроза выкидыша. Вот корень действительно может помочь. Но прикладывать его к матке — это в крайнем случае, самом крайнем. А так — действительно лучше семена. И именно с поской, в этом Одо совершенно прав…"
Маделайн готовит семена переступня от потери плода, и она знает манеру Керена читать стихи Одо: слегка нараспев, в строгом ритме и темпе, отмеряя ими время вместо часов. Манеру, которую я невольно перенял. Откуда она знает Керена? Я о лекарке Маделайн услышал от Лиса Мартина, он как-то лечил у старухи пропоротый в кабацкой драке бок. Старуха хорошо сняла лихорадку от грязного лезвия и не сдала Лиса стражникам, искавшим его по Стамассу пару недель. Инквизиция, конечно, это не стража, но ничего не поделать — выбора у нас нет. Потолковать бы со старухой, только с рассветом мне надо уходить: скоро последний день Йоля и отпущенное мне время на исходе. Что ж, смогу — вернусь. К этому замку сходу ключ не подобрать…
Ночь то тянется, то летит с безнадежной быстротой отнимая крупицы жизни у младшей Бринар. Засыпав последние ингредиенты в котелок, хмурая Маделайн отправляет мальчишку, притаившегося в углу, в соседнюю комнату — спать. Лисенок отчаянно мотает головой, но глаза у него слипаются, мальчишка едва не падает от усталости, но не уходит, глядя на мать. Неизвестно, каким чудом Бринар держится. Семена давно растерты в пыль, и она сидит у изголовья дочери, держа ее за руку, тихонько рассказывая что-то. Вслушиваться мне некогда, я только и понимаю, что женщина говорит по-молльски. Что-то о доме, куда они поедут, винограднике…
Маделайн варит зелье, быстро и беспрекословно выполняя все, что я говорю. И ночь длится, длится… В самый глухой предрассветный час мы спаиваем девчонке еще горячее зелье, укрываем ее одеялом. Тяжелые хрипы рвут ей грудь, но девчонка дышит. Час, второй…
— Вам нужно поспать, госпожа, — говорю я, оглядываясь на Бринар, у ног которой пристроился, положив ей голову на колени сын. Вот упрямец — так и не ушел…
— Ничего, — едва слышно отвечает она. — Я еще посижу…
— Не дури, девочка, — поддерживает меня Маделайн. — Эти двое пока обойдутся без тебя. Или хочешь потерять третьего? Веди ее в спальню, рыцарь, и уложи силой, если нужно. Вздумала угробить себя совсем…
Под ворчание знахарки я протягиваю женщине руку, помогаю встать. Мальчишка так и остается в изножье у сестры, свернувшись клубком, Бринар же следует за мной, слишком измученная, чтоб сопротивляться.
— Не знаю, как вас благодарить, — шепчет она, опускаясь на узкую деревянную кровать Маделайн.
— Можно просто не проклинать слишком сильно, — усмехаюсь я, опускаясь на колено. — Не наклоняйтесь, я помогу вам разуться.
Стягиваю отсыревшие сапоги и короткие чулки, растираю влажные холодные ступни с опухшими щиколотками. Вроде бы на Маделайн можно положиться, уж в женских делах она точно понимает больше меня. Может, Бринар и доходит свой срок…
— Разве я могу вас проклинать? — звучит сверху смертельно уставший голос. — Теперь, после всего…
— Я не сделал ничего особенного, госпожа, — отзываюсь я. — Только то, что было выгодно мне. Ложитесь, вам нужно поспать.
— Вам было выгодно рисковать ради нас жизнью, мессир?
Она послушно укладывается набок, привычно устраивая живот, смотрит на меня, подложив под голову ладонь. Светлые глаза смотрят прямо и смело, совсем не по-женски. Пожимаю плечами, укрывая ее одеялом.
— Разом больше, разом меньше. Я и так не в ладах с инквизицией. Вам следует подумать, куда вы отправитесь потом, госпожа. Боюсь, вытащив из одной беды, я лишь сильнее загнал вас в другую. Теперь церковники станут искать еще старательнее. Маделайн приютит вас на несколько дней, не дольше, да и то в ее доме может быть опасно. Инквизиция знает всех лекарок в городе, здесь вас будут искать первым делом.
— Мы слишком приметны, — грустно улыбается она. — Я бы ушла хоть завтра, но Энни…
— Ей лучше, — говорю я правду, понимая, что это еще ничего не значит. — Сейчас это главное. Спите, госпожа.
— А вы… — ее глаза уже закрываются сами, она зевает, не в силах бороться со сном.
— Я лягу там, у очага, и уйду с рассветом. Не бойтесь, если все будет хорошо, мы еще долго не увидимся.…
Она не отвечает — спит. Выйдя, я встречаюсь взглядом с Маделайн, сидящей возле девчонки.
— Хорошо ты мыл котелки, смертевед, — хмыкает старуха. — Похоже, девчонка выкарабкается.
— Ну и славно, — отзываюсь я, бросая плащ на пол у очага. — Им нужно уйти поскорее и тайно. Как бы уже завтра к тебе не наведались инквизиторы.