— Да.

Значит, она была ему в новинку?

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал он и перекатился на нее. Он придавил ее своим весом, и ей… это понравилось. — Твоя аура печального, очень депрессивного цвета. Ты думаешь, что значишь для меня меньше, чем остальные. Что ты, так или иначе, менее значительна.

Его мнение не имеет значения. Если они переживут проклятие — а так оно и будет, она не могла верить ни во что другое — она собиралась порвать с ним, напомнила она себе.

— Просто скажем, я не совсем уверена, что именно ты нашел во мне.

— Мы уже обсуждали это. Я считаю тебя красавицей… — Он поцеловал ее ухо нежно и ласково.

Она затрепетала.

— Красота увядает.

— Я считаю тебя умной. — Еще один поцелуй, на этот раз в подбородок.

И снова дрожь по телу.

— Я могу сойти с ума. — И возможно, она была близка к этому уже сейчас.

— Я считаю тебя смелой. — Еще один поцелуй, другой, третий, на этот раз под нижней губой.

Дрожь… дрожь…

— Многие девушки смелые.

— Я вижу пару карих глаз, которые смотрят на мир с завидной смесью невинности и оптимизма. Когда эти же самые глаза переключаются на меня, то становятся ласковыми и загораются одновременно, невинность смешивается с греховностью, и со мной что-то происходит. — Затем он поцеловал ее в губы, скользнув языком, быстро пробуя ее на вкус. — А что ты видишь во мне?

Его слова… они опьяняли, были восхитительны и внезапно стали необходимыми как воздух. И неважно, что принесет им будущее.

Их взгляды встретились, он обхватил ее виски руками, заключив ее в клетку, и ждал.

Кислород как-то просочился в ее легкие, и она сказала:

— Я вижу самого сексуального парня среди живущих, — и потянулась вверх, чтобы поцеловать его в челюсть.

Он покачал головой.

— Кто-то мудрый сказал мне однажды, что внешность увядает.

Значит, роли поменялись, не так ли? Она чуть не усмехнулась.

— Я вижу самого остроумного человека, с которым когда-либо сталкивалась. — Она поцеловала его в подбородок.

— Чувство юмора субъективно.

— Я вижу силу. — Она поцеловала чуть ниже губы.

— Один звонкий «щелк» в спине, и я буду бесполезен.

— Я вижу… парня, который тысячу раз встанет между мной и моими врагами и тысячу раз умрет, чтобы уберечь меня от малейшей царапинки. — Правда. — Я вижу парня, который знает, что мне нужно, еще до того, как об этом узнаю я, а потом наслаждается, преподнося мне это. — Еще одна правда.

Она нежно прижалась губами к его губам в поцелуе.

Он не спешил отвечать, но она не мешкала. Она прижалась к нему губами раз, потом другой, пока он не приоткрыл рот, тогда она открыла свой, и их языки переплелись, исследуя друг друга. Он был крупнее в сравнении с ней, но не подавлял ее. Чувствовать его было по-настоящему приятно. Ее рукам было где разгуляться по его спине, сминая и массируя.

Его руки тоже блуждали, и вскоре с обоих были скинуты футболки, обнажив разгоряченную кожу. Ничто и никогда не было так приятно. Во рту был его вкус, и даже каким-то образом в крови, еще больше возбуждая ее. И все это время его руки были такими же горячими, нежными и сильными.

Они стонали, ловя дыхание друг друга. Она хваталась за него, не в силах больше сжимать и мять. Если бы он был человеком, она бы боялась причинить ему боль, но казалось, ему нравится все, что она делала — каждое ее новое, неопытное прикосновение, потому что он постоянно одобрительно урчал.

На мгновение его пальцы заигрались с джинсами у нее на талии. Ее кожу щекотало, и она выгнулась, стремясь к большему, но он напрягся, зарычав — и на этот раз не одобрительно, а от… боли?

— Мы должны остановиться, — сказал он отрывисто.

В последний раз он тоже остановил их. Ей хотелось завизжать.

— Почему?

— Это твой первый раз.

— Я знаю.

— Я не хочу, чтобы ты была со мной только потому, что боишься умереть.

— Я не боюсь. — Она боялась, но это была не единственная причина, по которой она была с ним.

Его глаза были серьезными и внимательными.

— Мэри Энн, ты только этим утром порвала со мной.

— Чтобы уберечь тебя. Я не хотела навредить тебе.

Его лоб прижался к ее. Они оба были потными и дрожали.

— Да, сегодня ты убиваешь меня, и однажды я получу за это медаль. Ты не представляешь, насколько это тяжело для меня. — Он фыркнул, будто пошутил. — Слушай, твой первый раз должен быть по любви. Только по любви.

— Твой был?

— Нет, и поэтому я знаю, насколько это важно.

Он перекатился с нее и, не отпуская, потянул за собой. И снова она положила свою голову чуть выше его сердца. Оно дико стучало, и это успокоило ее. Он хотел ее, и ему тяжело было остановиться, но все же он это сделал. Никто другой не остановился бы. Она это знала, и по этой причине любила его еще больше.

Невзирая на то, каким взбаламученным сейчас было ее тело.

— Я хочу, чтобы ты была уверена, — хрипло произнес он. — Во мне, в нас. Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь оглянулась назад и пожалела. И хотела, чтобы все было по-другому. Я хочу, чтобы все, что мы делаем друг для друга, было ради нас.

А что если она никогда не дойдет до этой стадии? Она вздохнула и поцеловала его в грудь. В любом случае, он хотел для нее лучшего, этот милый родной парень.

— Спасибо.

— Хотел бы я сказать, что мне в радость, но… у меня чувство, что я умираю.

Она рассмеялась.

— По твоей вине, не моей.

— Нет. Это абсолютно твоя вина. А сейчас давай немного поспим. — Он крепко обнял ее на минуту. — Хорошо?

— Хорошо.

— Отлично. Потому что у нас завтра тяжелый день.

Она не хотела думать о завтрашнем дне, дне, после которого проклятие вступит в силу. Тем не менее, сон не шел. Ее тело было нездоровым, и она не могла оставаться неподвижной. Ей было что-то нужно, но она не знала что. А потом, через несколько минут, а может быть, часов, ее желудок начал болеть, крутить и сжиматься в судорогах от ужасающей пустоты. В точности как в городе, только в тысячу раз сильнее.

Голодная… голодная.

— Детка, что-то не так? — спросил Райли озабоченно. Она знала, что он не уснул, потому что он никогда по-настоящему не расслаблялся, а просто подстраивался своим длинным телом под нее, когда она двигалась, чтобы ей было удобнее.

— Я… я не знаю, — сказала она. Ложь. Она попыталась поднять голову, чтобы посмотреть на него, но у нее не было сил. Дрожь прошла по всей длине позвоночника и вызвала вибрацию в конечностях. — Я больше не могу двигаться. И мне больно. — О, боже. У нее началась паника. — Райли, я не могу двигаться! Я парализована.

— Не переживай. Я могу это исправить. — Райли соскочил с кровати, оделся, потом помог Мэри Энн сделать то же самое. У нее совсем не было сил. Ему даже пришлось самому вытащить волосы из-под ее футболки.

— Я умираю? Уже? — Такая… голодная… Она думала, у нее будет больше времени. Голодная… Из нее вырвался стон. — Райли!

— Успокойся, просто успокойся. Я позабочусь о тебе, — сказал он, опуская ее на край кровати и поддерживая. — Все будет хорошо. — Он шагнул к двери, что соединяла его спальню со спальней Виктории, и постучал.

Что он делает? Не все ли равно? Нет. Из нее вырвался очередной стон. ГОЛОД…

Ответа не было. Он постучал еще раз. Наконец, дверь распахнулась, и хмурая Виктория свирепо уставилась на него.

— Ты сотый человек у моих дверей. Я знаю, ты чувствуешь Эйдена. Они тоже. Но чтобы избежать переворота, я им не соврала, так что я надеюсь, что ты подготовился. Впрочем, завтра, не сегодня, — перескочила она с одной мысли на другую. — Сегодня он пытается спать — на самом деле, я ему внушила. С последствиями разберемся утром, потому что я не буду его тревожить.

— Ты закончила?

Она зашипела на него.

— Я не отошлю его обратно, Райли.

— Я и не прошу. Вообще-то, я рад, что ты наконец-то отстаиваешь свои желания. А теперь хватит о тебе, паршивка. Нужно, чтобы ты забрала нас в хижину.