Однако живые «несли» в себе некое противоречие, которое неминуемо должно было привести их к падению с вершины захваченной власти. Ибо они, хотели они того или нет, продолжали исчезать;иногда они это делали добровольно… Чем более они отрицали само существование смерти как явления, тем больше среди них находилось тех, кто желал изведать, что же это такое. В ту далекую эпоху происходили первые манифестации ярых приверженцев смерти, влекшие за собой волны массовых коллективных самоубийств. Я полагаю, что именно таким образом сообщество живых отвечало на глухие удары, доносившиеся из-под земли, удары, в которых выражались требования преданных забвению мертвецов. Движение сторонников смерти было движением людей, потерявших всякую надежду и смотревших в бездонный колодец безысходности, но именно благодаря ему каждый смог взглянуть в лицо ужасной реальности. Уже тогда люди, наделенные острым проницательным умом, могли бы предугадать, как мне кажется, приход мертвых к власти, могли бы предугадать, что наступит эра их владычества. Но живым присущи недостатки, и один из главных их недостатков состоит в том, что им всегда не хватает способности мыслить и рассуждать здраво…

Однако как бы там ни было, революцию, приведшую мертвых к власти, совершил человек, принадлежавший миру живых; в Сгурре он стал национальным героем и до сих пор, то есть по прошествии многих столетий, правит страной. Итак, сей человек, дойдя до врат старости, пришел к мысли, что гораздо лучше знает мертвых, чем живых. Сначала эта мысль возмутила его, заставила его внутренне вознегодовать, ведь она как бы свидетельствовала о том, что он уже одной ногой стоит в могиле. Затем он предался размышлениям и понял, что всегда жил среди мертвых, что все люди, несмотря на отрицание смерти как явления, больше времени проводят среди мертвых, чем среди живых. Ведь его сформировали, обучили, воспитали мертвые, такие, как Платон, Шекспир, Ньютон или Эйнштейн; его помыслы были обращены к мертвым; именно к мертвым он обращался, когда искал отдохновения или развлечения, именно их произведения составляли его ежедневную пищу для ума. Он отметил про себя, что читает также и живых авторов и слушает музыку живых композиторов. Да, но он тотчас же возразил сам себе, что все же особенно много он читает произведений тех авторов, что уже умерли, ибо ему было приятно сознавать, что он уже никогда не ощутит их дыхания, не коснется их кожи, не испытает на себе силу их гнева; если он и читал произведения живых авторов, то делал это только для того, чтобы найти единомышленников и людей, похожих на него и на других людей; он ощущал, что законченное, завершенноепроизведение мертвого автора само становилось мертвым, возвышало, возвеличивало этого автора, выходило за пределы человеческого знания. Слова, образы и записанные звуки давали всего лишь иллюзию жизни, ибо их особо ценили только тогда, когда они служили способом «передачи» голоса или воспроизведения облика усопшего, для которого они были своеобразным современным саваном. Если различные технические средства, способствовавшие сохранению памяти об усопших, и действовали на живых столь завораживающе, то происходило это потому, что они помогали в какой-то мере (пусть совсем немного) преодолеть преграду, прежде казавшуюся непреодолимой, а именно границу между миром живых и миром мертвых, и по мере развития науки и техники становилось все более и более очевидно, сколь эта граница была произвольна, нереальна и нелепа.

Итак, взяться за перо, вообще писать означало встать на сторону мертвых и выступить вместе с ними противживых. «Что значит «жить»?» – думал он, и это слово в тот момент уже обретало для него иной, новый смысл, но он не отдавал себе в том отчета. «Чтобы жить, мы нуждаемся в ничтожно малом количестве живых и в бесконечно большом количестве мертвых; только мертвые позволяют нам существовать, позволяют нам жить; смерть есть тайный двигатель жизни». Различия, которые делали его современники между живыми и мертвыми, были (по его мнению) в действительности искусственными, иллюзорными, вернее – лживыми, ибо никакая настоящая граница не отделяет живых от мира мертвых, а отделяет их друг от друга лишь условная граница. Теперь он понял, что речь идет о двух различных формах существования; совершенно очевидно, что смерть приводит к тому, что некоторые функции человеческого организма исполняются хуже, чем до нее, а иные и вовсе отмирают, но для него было совершенно очевидно и то, что именно несправедливость, непоследовательность, недомыслие и эгоизм живых мешают мертвым продолжать жить, если угодно, более «полным» образом; он считал, что это ясно и понятно каждому.

Он понял, что единственной целью жизни должны быть усилия, направленные на преодоление, на уничтожение этой мнимой границы, что только слияние этих двух миров и восстановление разорванных родственных связей может придать смысл и прочную основу существованию человечества, может привести к обновлению человеческих существ и таким образом увести человечество от той бездонной пропасти, к которой оно стремилось, впав в заблуждение и сбившись с пути истинного. По его мнению, именно в результате подобного слияния человечество достигнет расцвета и, так сказать, полноты, ибо два его полюса, две антагонистические половины придут к примирению. И вот когда человечество достигнет такого единения, тогда рухнет, исчезнет и та единственная реальная преграда, которую не может преодолеть и уничтожить наука: время.

Утопия, созданная им, была прекрасна и показалась сначала столь невероятной, столь парадоксальной, что имела оглушительный успех с привкусом скандала. Однако она пробила себе дорогу в общественном мнении и утвердилась в нем гораздо быстрее, чем можно было бы себе вообразить при ее появлении. Я не стану подробно останавливаться на описании событий, сотрясавших страну на протяжении нескольких лет, не стану рассказывать о бунтах, жестоких бойнях, бесчинствах, творившихся представителями обеих противоборствующих сторон – скажу лишь только, что несколько лет спустя был объявлен всеобщий траур. Для преданных забвению умерших был возведен Великий Кенотаф, и из архивов были извлечены горы документов, дабы найти и увековечить их имена. Результатом этих трудов стало создание биографического свода, который является по сей день основой основ Великой Ведомости усопших; ходят слухи, что работа эта все еще не завершена и что многие обитатели Сгурра и сегодня втайне трудятся на этой ниве. Быть может, один из них, испытывая жестокую нужду в деньгах, и продал сундучок с моими предками тому антиквару, у которого я его в конце концов нашел, а меня самого бросил на чужбине…

Когда Великий Биографический Свод начал создаваться и приобретать тот вид, в котором он существует сегодня, жители Сгурра пришли к осознанию того, что перед лицом огромной массы мертвых мир живых был чем-то вроде недолговечной пены, принесенной гигантской волной, вырвавшейся из пучины. Человечество хотя и было чем-то зримым, ясным, осязаемым, производило лишь мертвых, и одни они, эти мертвецы, придавали ему устойчивость, вес, плотность, вещественность, суть, если угодно. Без них человечество было всего лишь абстракцией, оптическим эффектом, обманом зрения, своеобразным представлением, понятием, существующим только в качестве результата определенного мнения, сформировавшегося в мозгу отдельного человека, а весь процесс взаимообмена, составлявшего главное его богатство, происходил именно ввиду и вследствие бездонности и необъятности «глубин» той его части, что принадлежала загробному миру.

Потребовалось некоторое время на то, чтобы эти воистину революционные идеи нашли свое воплощение в политическом устройстве общества. После продолжительного периода борьбы, изобиловавшего хаотическим нагромождением ожесточенных схваток, в конце концов был утвержден и обнародован закон о создании правительства мертвых. Всякая дискриминация усопших в какой бы то ни было форме была поставлена под запрет, а проявления расизма в отношении мертвецов преследовались и карались. Структура общества претерпела резкие изменения. Многие старые профессии и ремесла исчезли, зато возникли новые корпорации людей, целиком и полностью посвятивших себя служению усопшим, они множились и процветали; к числу таких профессий можно отнести медицинских работников, призванных печься о здравии, то есть о хорошем состоянии усопших, сторожей, присматривающих за могилами, душеприказчиков, призванных исполнять волю усопших, выраженную в завещании, а также многочисленных слуг, ибо потребности мертвых были ничуть не меньше, чем потребности живых, да к тому же они испытывали отвращение к любому виду деятельности и не желали хоть что-нибудь делать сами.