Я решительно против мистического отношения к русскому характеру, против отношения к нему как некой иррациональной величине. Этот характер — целиком следствие строго определенных исторических условий. Если определить грубо — результат пограничного положения нашего народа (коренной России: Воронеж — Рязань — Москва — Владимир — Новгород). На формирование душевного облика русского, его миросозерцание оказывали воздействие в равной мере и Восток, и Запад, да еще в особой форме — вооруженного противоборства.

Но первым и главным, что оказало неизгладимое влияние на русских, — это монголо-татарское нашествие, столь изуверски дикое, что даже по меркам того времени выделялось как нечто чрезвычайно непостижимое, как кара Божья (русские в летописях гадали: за какие прегрешения кара, чем они хуже других народов, в чем провинились перед Господом?).

С батыевщиной связано истребление русского народа и последующее закабаление остатков его на века. Ты уже никто, в любой миг тебя могут угнать в рабство, убить, отнять жену, изнасиловать на глазах дочь, мать. И это состояние тоже на века.

И непосильный труд тоже на века: тебе ничего не принадлежит. Ты раб, который работает, как живая машина для производства продуктов и ценностей не для себя и семьи, а другого человека — твоего господина. Он может тебя уничтожить, забить, он может распродать твою семью в розницу, каждого по отдельности: сына, отца, мать… Этот человек застит свет, могущество его непреоборимо.

Отсюда отношение русского к собственности как к чему-то сугубо враждебному, ненавистному. Собственность в России — это прежде всего символ неправедного, рабского труда, твоего порабощения, горя. Русский ненавидит собственность. Он готов ее громить, портить. Он рад изломать господское жилище, рад изломать все, что не принадлежит ему, но особенно господское, поскольку все вне его — это боль, принуждение, издевательства, ложь. И это исходит от власти.

Эта черта укрепляется, становится родовой в русском характере. Отныне все, что не принадлежит мне, — ломать, портить, уродовать (это относится и к людям).

Данное отношение к труду и собственности закрепляет крепостное право — вторая могучая причина особенностей русского характера. Крепостное право дотянулось почти до нашего времени. Я родился через 74 года после отмены рабства Александром Вторым. Это совсем близко, это — наше вчера. И это вчера длилось веками, почти тысячу лет. Какими тогда могут быть люди? Ведь это было не игрушечное рабство. Людей продавали, семьи разбивали, разлучали жениха и невесту, продавали детей, а семью отсылали в другую деревню. И труд с утра до ночи на господина. И всего клочок своей земли — не своей, а хозяйской. В любой миг она может быть отнята. И суд, и полиция, и армия — все на стороне господ. Вечная неправда. Вечная каторга. Вечное издевательство над самим смыслом бытия. И в утешение один Господь…

Исключительная долговечность и свирепость крепостного права оказали мощное воздействие на характер народа.

Крепостное право как бы закрепляло итоги монголо-татарского ига: все в этом мире не твое, чужое, ты не принадлежишь даже себе.

В истории русский народ являлся всегда жертвой. На этом уровне и формировалось его сознание, отчасти и культура.

Человек создает в себе мир и в этом мире ищет утешения и счастья, и он действительно счастлив: с ним и для него — Бог. Бог и его душа — это его, это принадлежит только ему, маленькому, зачумленному трудом, риском каждого часа существования человечку.

Отсюда в жизни народа такое значение приобретает религиозное начало.

Церковь — единственное приятие души русского, она подлинное вместилище его души. Только в церкви, с Богом человек чувствует себя не одиноким, не брошенным, не бесконечно несчастным.

Это обращение человека внутрь себя и составляет национальную особенность русского народа.

Этот уход в себя веками формирует русский характер, в котором начисто отсутствуют практическое, накопительское начало, особое отношение к богатству. Оно и не может иметь место в русском, точнее, получить столь могучее, преимущественное развитие и значение. Труд не принадлежит ему, сам он — чужая собственность. Таким был и 70 лет при большевизме: принадлежал государству, карательной силе, но не себе, все свое по-прежнему вымарывалось, подавлялось. И опять-таки труд при большевизме — для государства, но не для себя. Опять кто-то над тобой — огромная, всеподавляющая безликая сила.

Поэтому труд был и есть все та же форма насилия, а собственность — предмет ненависти.

Поэтому русский человек чужд накопительству, которое, скажем, столь ревностно растит и холит в человеке кальвинизм и вообще протестантизм, которые лепят из человека поклонника собственности, раба денег, накопления, поэта скопидомства.

Русскому не принадлежит ничего, кроме его души. Он и живет в этом внутреннем мире, который приобретает огромные, бесконечные размеры. Это четко прослеживается в нашем национальном характере.

Мне кажется, здесь надо искать истоки, начала всех великих потрясений в жизни России, смысл необычной литературы, философии, поэзии и музыки — ибо это в чистом виде выражение этой самой души.

Душа и есть то стержневое, что столь отличает Россию от западной цивилизации.

В самом конце апреля 1917 г. на Черном море команда эсминца «Жаркий» наотрез отказалась участвовать в работах по перевооружению корабля, заявив, что воевать не будет. Через несколько дней вице-адмирал Колчак распорядился выйти эсминцу в море. Экипаж заявил, однако, что плавать под командованием старшего лейтенанта Веселаго отказывается. Уговоры эсеровско-меньшевистского Севастопольского Совета на решение команды не повлияли.

18 мая вице-адмирал Колчак распорядился списать на берег четверых членов судового комитета «Жаркого». В ответ команда изгнала с корабля старшего лейтенанта Веселаго.

Делегатское собрание представителей всех кораблей эскадры и частей гарнизона приняло резолюцию о необходимости наказания командира «Жаркого» (он отличался нестерпимой придирчивостью и высокомерием).

В Центральном архиве Военно-Морского флота хранится резолюция:

«Членов судового комитета эскадренного миноносца «Жаркий» дисциплинарному взысканию не подвергать и порицаний комитету, как и команде, не выносить».

Командующий флотом вице-адмирал Колчак обратился к военному министру Керенскому с просьбой отдать приказ о передаче дела прокурорскому надзору для привлечения виновных к суду. Командующий хотел воспрепятствовать разложению флота.

Керенский, однако, отказался от отдачи подобного приказа. Он передал дело на усмотрение командующего флотом.

Александр Васильевич данным правом не воспользовался. Никто не отваживался брать на себя ответственность в бурное революционное время.

Вскоре содержание телеграмм, которыми обменивался штаб флота и Петроград, стало известно — его обнародовали газеты. Собрания команд потребовали ограничения власти офицеров. Делегация матросов-балтийцев качнула далеко влево настроения черноморцев. Собрания на боевых кораблях требовали разоружить офицеров, а вице-адмирала Колчака отстранить от командования.

В помещении севастопольского цирка состоялось собрание делегатов кораблей, частей гарнизона, рабочих и солдат. Собрание приняло резолюцию:

«Командующего Черноморским флотом вице-адмирала Колчака и начальника штаба капитана I ранга Смирнова как возбудивших своими действиями матросские массы устранить (так и написано: «устранить». — Ю. В.) от занимаемой должности, вопрос об их аресте передать на экстренное рассмотрение судовых и полковых комитетов».

7 июня Временное правительство отозвало вице-адмирала в Петроград. На флот прибыла правительственная комиссия для расследования обстоятельств конфликта.

Искать его, Колчака, вину за то, что он боролся против врага и всеми силами пытался сохранить боеспособность флота?!