Бывший император держался достойно, ничем не выдавая чувств. Трудно поверить, но у него не проглянул ни единый седой волос, кроме бороды — там обозначилась проседь, — да еще быстро начали портиться зубы.

Узнав о скверном питании семейства бывшего императора, послушницы Новотихвинского монастыря взялись снабжать его яйцами, творогом, молоком. Новый комендант, Яков Юровский, тут же урежет передачи. Горела душа у этого большевика на дочерей и сына бывшего самодержца. Еще чего — творог, яйца!

Исторической правды ради следует отметить врожденный антисемитизм бывшего императора. Это была традиция династии и всех правящих сословий России. Поэтому и присутствовала в России черта оседлости.

Публичного выражения своим чувствам Николай Александрович не давал, сознавая, что это недопустимо для главы государства. Однако всю свою жизнь испытывал к еврейству и еврейскому органическое недоверие.

Для бывшего императора не составляло сомнений: ленинская революция — это жидовский заговор против России, ее народа и Романовых. Именно этим объясняется его вопрос Авдееву (Авдеев воспроизводил его в своих воспоминаниях): «Скажите, пожалуйста, Белобородов не еврей?»

Бывший император не допускал мысли, что может быть иначе.

Николаю Александровичу в те страшные дни было пятьдесят лет, Александре Федоровне, урожденной Алисе Гессенской, — сорок шесть, их дочерям: Ольге — двадцать два, Татьяне — двадцать один, Марии — девятнадцать, Анастасии — семнадцать, а сыну Алексею — четырнадцать лет…

Многоголовая гидра!..

Английскими корреспондентами при ставке были Вильтон, Перс и Мьюз. За мужество, проявленное на передовых позициях, Вильтон был награжден «Анной» третьей степени. Лемке встречался с Вильтоном и отмечал в дневнике 24 декабря 1915 г.: «Английский корреспондент Вильтон отлично говорит по-русски, почти без всякого акцента».

22 ноября 1915 г. Лемке заносит в дневник:

«Когда Пустовойтенко поздравил царя с Георгиевским крестом, он, махнув рукой, сказал: „Не заслужил, не стоит поздравлять…“»

«Георгием» четвертой степени Николая Второго наградила Георгиевская дума Юго-Западного фронта 21 октября 1915 г. «за присутствие на передовых позициях», «посещение воинской части на боевой линии», «за пренебрежение опасностью».

Постановление думы скрепили подписями:

председатель думы командир 12-го армейского корпуса генерал-лейтенант Каледин[95]…

командующий 10-й кавалерийской дивизией генерал-майор Марков[96]…

исполняющий должность генерала для поручений при главнокомандующем армий Юго-Западного фронта полковник Духонин[97].

Ленин объяснял Локкарту:

«Наши пути различны. Мы идем на временный компромисс с капиталом. Это даже необходимо, так как, если капиталисты объединятся, они раздавят нас в первой же стадии нашего развития. К счастью для нас, капитализм по самой своей природе неспособен к единению».

Читать следует так.

Мы сейчас слабы, поэтому согласны на уступки (даже такие, как Брестский мир), что означает согласие на сотрудничество (так называемое мирное сосуществование), как, например, с той же Германией. Однако с того момента, когда мы поднимемся вровень, капитализм становится нашим не скрытым, а открытым врагом, то есть подлежит безоговорочному уничтожению. Кровь опять-таки не имеет значения, как и разрушения.

Нам к толкованию главного вождя остается добавить, что с того момента капитализм (по Ленину) обречен на гибель (а массы людей на истребление) вследствие прямого столкновения с государством (или государствами) социализма.

Цель существования социалистического государства — уничтожение капитализма всеми средствами («цель оправдывает средства»). Этично все, что служит данной цели: пусть кровосмесительные связи, убийства родных, пусть любое извращение, порок, пусть любые низости и преступления (имеются в виду низости и преступления «своих»), пусть нарушены любые заповеди морали, пусть любая кровь и любое количество трупов… — да за-ради Бога!

Для торжества социализма допустимо все.

В первых числах июля Авдеев и вся внутренняя охрана были внезапно сменены. На должность коменданта «дома особого назначения» прибыл Юровский с помощником Никулиным. Они привели с собой 10 человек — все чекисты. С того времени Юровского называли «комиссаром дома Романовых». Эти 10 человек поселились в комнате, где вскоре и совершилось массовое убийство.

Юровский являлся фактическим руководителем екатеринбуржской «чрезвычайки», разместившейся в лучшей городской гостинице, известной в городе под названием «Американская». Лишь иногда на заседания «чрезвычайки» наведывался Голощекин. В гостинице за Голощекиным и Юровским постоянно числились свои, отдельные номера.

Накануне падения Екатеринбурга именно Голощекин приехал в городскую тюрьму и, обходя камеру за камерой, определял, кто должен быть уничтожен. В ту героическую пору Голощекин являлся областным военным комиссаром (высшая власть, которая ставила его над всеми комиссарами области) и членом Уралсовета.

В. Л. Бурцев посвятил жизнь разоблачению провокаторов в революционных партиях и преуспел в этом: в числе оных оказался и Евно Азеф. Авторитет Бурцева в русской общественности был непререкаем. Бурцев так отзывался о Голощекине:

«Это типичный ленинец… участник всевозможных экспроприаций. Это человек, которого кровь не остановит… палач, жестокий, с некоторыми чертами дегенерации».

Подобная проницательность делает честь Бурцеву.

Все, кто встречался с Голощекиным, отмечали его «бешеную энергичность». Он знал Урал, имел опору на большевистски настроенных крупных заводах. С высшей властью в Москве, что называется, был на «ты»…

Шая Исаевич Голощекин (партийная кличка — Филипп) — родом из Невеля Витебской губернии, это в черте оседлости евреев. Он окончил зубоврачебную школу в Риге. В партии слыл верной опорой Ленина. О «женевском» будущем России знал до тонкостей. В то лето восемнадцатого ему исполнилось сорок два: невысокого роста, плотный, розовощекий, с черными усами, чрезвычайно уверенный в поведении.

В дни Октября Голощекин являлся членом петроградского ВРК.

«…Основной функцией, которая была возложена на меня, — писал он в Центрархив 6 июня 1928 г. (для истории рыхлил след), — был прием делегаций с фронта: разъяснить смысл и цель Октябрьского переворота (через 11 лет после переворота стали писать слово «октябрьский» уже с заглавной буквы. — Ю. В.), выяснять настроение частей, устанавливать с ними связь, снабжать литературой… а затем к концу (очевидно, беседы. — Ю. В.) приглашал В. И. Ленина».

А вот каким видит Голощекина А. К. Воронский в самом начале 1912 г. в Праге сразу по завершении работы партконференции[98]:

«…Мы усердно опорожняли бутылки. Каменев снял пиджак, пустился отплясывать русскую. Поощряя его, мы собрались в круг, гикали, хлопали в ладоши, орали песни. Филипп пел высоким и недурным тенором арии из опер, сожалел, что нет «прелестных женщин», пытался улизнуть неизвестно куда, его поймали и изобличили перед Лениным…»

Из выступления первого секретаря Союза писателей Казахстана О. Сулейменова на XXVII съезде Компартии Казахстана в июне 1990 г.: «…Мы должны с уважением относиться к тому, что было… в кабинетах наших президентов будут портреты всех: пусть там и Голощекин… и Брежнев, и Кунаев…»

На конференции в Праге департамент полиции, так сказать, представляли делегаты Малиновский и Романов, причем оба с решающим голосом. По своим источникам почти исчерпывающие сведения получил и провокатор Бряндинский. Это была еще одна победа российского политического сыска.