С первых дней революции Юровский — член Военного отдела Уралсовета, председатель следственной комиссии Уральского областного ревтрибунала и товарищ областного комиссара юстиции, член коллегии областной ЦК (и это человек, который имел образование в несколько классов; хотя «суд-то» правили один: расстрелять или не расстрелять; какие уж тут знания!). Да были ли они у Сталина, Орджоникидзе, Микояна, Дзержинского, Молотова?..

Урал совет — это сокращенное написание, а полностью в те месяцы прописывали так: Уральский Областной Совет Рабочих, Крестьянских и Армейских Депутатов.

Вот портрет Юровского со слов врача Деревенко:

«…Субъект в черной тужурке с бородкой черной; черные усы и волнистые черные, не особенно длинные, зачесанные назад волосы; черные глаза… широкие плечи, короткая шея…»

Юровский примкнул к большевикам в 1905 г. Ленин считал его «надежнейшим коммунистом» — такое надо было заслужить. Значит, было это в натуре Юровского — непреклонность в следовании догмам большевизма, то есть самого Ленина. Умер Юровский в Кремлевской больнице от прободной язвы желудка в 1938 г., в самый разгар сталинско-ежовских убийств, и, судя по печатным источникам, в непреклонной уверенности в святости содеянного в тот июль 1918 г. С сознанием права убивать все, что другого цвета, не красного, он и сошел в могилу.

15 апреля 1918 г. в Москве открылся Съезд военнопленных-интернационалистов и сочувствующих идеям коммунизма.

Сибирь решила не отставать, и 15 мая Иркутск организует Съезд военнопленных социал-демократов — интернационалистов.

В Революцию вливаются десятки тысяч венгров, австрийцев, немцев, чехов, сербов, хорватов… Именно тогда приобщаются к революционному ленинизму Иосип Броз Тито — будущий строитель социалистической Югославии — и многие другие деятели будущих зарубежных компартий.

Именно инородный элемент значительно усилит карательную мощь большевизма.

Опорой в карательной деятельности большевиков, как ни странно покажется на первый взгляд, оказались бывшие пленные: венгры, австрийцы, немцы, чехи. Их замкнутость, отчужденность в неродной для них среде обращала этих людей в идеальное орудие террора. Народ не делал разницы и называл всех их «латышами», которые, если говорить о подлинных латышах (бывших солдатах царской армии), надо признать, сыграли печальную роль (не только военной силы) в русской смуте, навечно прорубив в памяти народа кровавый след.

Можно сказать, в ряде моментов революция прямо обязана своими успехами (если вообще не существованием) латышским воинским формированиям.

Это факт, и от него не уйти. Роль латышских частей определялась все той же чужеродностью их коренному русскому населению. Поэтому они и держались исключительно сплоченно. Имела значение и высокая дисциплинированность этих формирований. В развале российской государственности, анархии эта, в общем-то, небольшая, но чрезвычайно спаянная военная сила неожиданно приобрела исключительное значение. В смуте тех лет ей не было равных по надежности.

Поэтому латышей охотно брали прежде всего на службу в ВЧК и потому так долго держали на охране Кремля.

Из 10 членов новой внутренней охраны, приведенной Юровским из «чрезвычайки» (Голощекин называл губчека «чрезвычайкой»), пятеро были определенно не из России. Юровский объяснялся с ними по-немецки. Предположительно это были венгры.

Таким образом, губчека своим отрядом во главе с Юровским заняла «дом особого назначения». Это произошло в первых числах июля.

Характерная подробность: начальник караула «дома особого назначения» Медведев состоял в РКП(б), платил взносы, но большевиком себя не считал. «Он называл большевиками людей нерусских», — было отмечено в следственном деле Соколова.

Латыши-стрелки относились к России не как ко второй Родине. Люди, города, деревни оставались для них чужими и чуждыми (нет, не политически чуждыми). Они чувствовали себя выше во всех отношениях. Они не понимали русских, не давали себе отчета в том, отчего здесь именно такая жизнь и такие нравы. В общем, относились к нам как людям второго сорта. Это помимо воли бросается в глаза, когда читаешь воспоминания Брюса Локкарта, особенно в описании его заключения в Кремле. Охранники-латыши говорили с ним не таясь.

По-своему это похоже на замечание Ленина о том, что в России дело можно доверить лишь еврею, русский подведет по расхлябанности, необязательности, а то и склонности к выпивке. Это вплотную перекликается и с его печально знаменитым высказыванием о том, что русские — плохие работники. Нелепость этого очевидна. Кто ж, кроме русских, мог построить мощное Российское государство?..

Не щадит русских и Радек (Зобельзон). Вот впечатления Локкарта от ряда встреч с этим «делателем» революции:

«Он не щадил никого, даже Ленина и, во всяком случае, не щадил русских. Когда мир был ратифицирован (в Брест-Литовске. — Ю. В.), он чуть ли не со слезами восклицал: Боже! Если бы в этой борьбе за нами стояла другая нация, а не русская, мы бы перевернули мир.

Он… считался опаснейшим пропагандистом из всех возникших из большевистского движения».

Тут будет уместно вспомнить об отношении последнего русского самодержца к своим подданным. Локкарт предоставляет нам и такую возможность, повествуя о приеме Николаем Вторым московского городского головы Челнокова.

«Затем царь стал расспрашивать Челнокова о положении в Москве. Городской голова заметил, что там нет топлива и ощущается недостаток продовольствия вследствие плохой работы железных дорог и что при сложившихся обстоятельствах приходится считаться с возможностью волнений в течение зимы. Император ответил, что, если народ мерзнет и голодает, к нему нельзя быть слишком суровым, даже если он прибегает к насилию. Затем он с подозрением в голосе спросил, не преувеличивает ли городской голова.

Челноков ответил — нет.

Тогда царь заметил:

— Все, что я смогу сделать для смягчения этого положения, будет сделано».

Ежели вспомнить, какие несметные сокровища отдавал Ленин на организацию и нужды Коминтерна (об этом дальше) в дни, когда гибли от холода, болезней и голода миллионы людей, то разница, так сказать, в подходах более чем приметна.

Вождем и вождями народа могут быть люди, растворенные в народе, плоть от плоти народные, — иначе они лишь голые захватчики власти, холодные экспериментаторы или просто усмирители…

Вообще в воспоминаниях Локкарта, бывшего тогда в самом пекле революции, ощущается определенная подавленность от того количества евреев, которое он вдруг увидел в руководстве страны и партии. Особенно это ощутимо в сцене первого дня работы V Всероссийского съезда Советов в Большом театре. Причем каждого здесь он знает: слушал, говорил, спорил…

Положение Гельфериха в Москве оказалось «недостойным и совершенно невыносимым». В первое посещение Чичерина посланцем из Берлина было условлено, что вручение верительных грамот Свердлову состоится в понедельник, 5 августа. Однако вскоре позвонил Чичерин и от имени советского правительства просил об отсрочке. Гельферих решил: это самое правительство «боится взять на себя ответственность за мою поездку из дому в Кремль».

В один из дней под окнами виллы в Денежном переулке раздались выстрелы; часы показывали одиннадцать вечера. Гельфериху доложили, что была попытка сбить латышский пост у садовой калитки. В полночь нападение повторилось и снова оказалось отбитым. Латыши свое ремесло знают.

«Советское правительство, — писал Гельферих, — имело все основания считать свое положение опасным, поскольку его вооруженные силы в Москве были тогда слабы, а настроение населения апатичное, колеблющееся (ничего, от колебаний его удержит красный террор, скоро все зашагают в ногу и в нужном направлении. — Ю. В.). С целью оградить себя от внешнего врага оно было вынуждено отправить почти все латышские полки на фронт. Даже моя латышская охрана, прикомандированная ко мне совершенно определенно, была снята без всяких разговоров и заменена довольно подозрительными на вид красноармейцами. Страдания населения от недостатка средств к существованию доходили до крайности. В Москве царил настоящий голод. Хлеба вообще больше не было. Хлеб для персонала немецкого представительства доставлялся нам нашим курьером из Ковно. Сильнейшей опорой большевистского правительства в те времена служило, хоть и бессознательно и не намеренно, германское правительство…