Как-то утром Дэйн проснулся со странным ощущением того, что сейчас, сегодня, что-то обязательно должно произойти. Он все утро искал какие-нибудь следы, запах в воздухе — знак. И поэтому совсем не удивился тому, что мастер Ким войдя днем в доджанг приказал всем, кроме него, покинуть помещение.

Они стояли в доджанге совершенно одни в нескольких футах друг от друга.

— Настало время продолжить твое обучение, — сказал учитель не сдвинувшись ни на йоту.

— Да, мастер.

— Легкий контакт, — произнес мастер Ким.

Они поклонились. Дэйн занял боевую позицию.

Ему показалось, что мастер улыбнулся, но вполне могло статься, что он ошибся. Через несколько секунд Дэйн понял, что противостоит лучшему бойцу, которого он встречал здесь, в доджанге.

Он хотел нанести боковой удар ногой, но промахнулся; Ким исчез из поля зрения и моментально появился с другой стороны, направив прямой удар в грудь. Дэйн блокировал его и, развернувшись, увидел, что попал в ожесточенную атаку. Отчаянно блокировав удар нижним блоком, он снова крутанулся на месте, увидев, что Ким ускользнул от него. Но нет — Ким не удалился, а, изящно подпрыгнув, ударил ногой с разворота и легко дотронулся до груди Дэйна, прежде чем занять позицию для блокировки удара. Дэйн атаковал, нанося ножевые удары в район горла, стараясь перерезать его, но учитель блокировал их и снова исчез. Дэйн никогда не видел ничего подобного: его противник находился в постоянном движении, но движении настолько быстром, точном и регулируемом каким-то его внутренним механизмом, что все время оставлял Дэйна в недоумении. В отчаянии он сделал среднебоковой удар, который мастер Ким легко отразил — почти не двинувшись с места. Дэйн отступил и просто застыл, смотря на мастера-учителя. И поясно поклонился.

— Можешь говорить, — сказал мастер Ким.

— Вы лучший боец из виденных мной, — произнес с уважением Дэйн. А затем, пораженный, увидел, как мастер Ким подошел к нему и дружески, едва ли не с любовью, положил руку ему на плечо.

— Мой молодой американский друг, — сказал учитель, — если ты решишь всерьез заняться таэквондо, то без сомнения добьешься больших успехов. Я месяцами наблюдал за тобой и, надо сказать, нахожусь под впечатлением от твоих занятий. Когда-нибудь ученик превзойдет учителя. Мастер Сонг был совершенно прав насчет тебя. Ты сможешь стать мастером, если сам того захочешь.

В течение следующих нескольких недель Дэйн работал настолько упорно, что сам удивлялся. Утром он проводил серьезные, но сдержанные бои с другими черными поясами и открыл для себя, что выигрывает схватки гораздо чаще, чем проигрывает, а когда проигрывает, то только оттого, что теряет сосредоточенность. Днем Дэйн блокировал удары, и ускользал от кидаемых в него ножей, и учился разрубать древко брошенного в него копья на лету. Он стал мастером в использовании этого оружия. Мастера Кима Дэйн видел очень редко.

Однажды он проснулся и увидел весну.

Природа Кореи ожила, и там, где серели голые поля, теперь расстилалась зеленая мантия, и, хотя деревенский пейзаж ничуть не напоминал Дэйну его родину, родину его детства, все-таки здесь было замечательно. Открытые просторы, украшенные невероятным количеством крошечных святилищ; в деревушках воздух пьянил и обещал обильную жатву и много пищи. И снова сновали по дорогам запряженные быками повозки, и снова можно было видеть стариков в конических шляпах, с длинными трубками и полных достоинства. Молодежь, разодетая в яркие весенние одежды, ожила с окончанием войны и вышла на дороги, весело окликая друг друга. Дэйн с вожделением смотрел на девушек и в душе соглашался с мнением, что у кореянок лучшие в мире фигуры.

В одно свежее настолько, что казалось хрустящим, утро за Дэйном послал мастер Ким.

— Пришло время тебе уходить, — начал он, замолчал, но Дэйн не проронил ни слова.

— Ты лучший из тех нескольких мужчин с Запада, что тренировались в этом храме. Ты равен многим из нас или даже стал лучше из тех, кого мне приходилось видеть. Конечно, соблазнительно задержать тебя здесь в качестве наставника, но все-таки я считаю, что ты должен уйти в мир для того, чтобы он понял, что же такое на самом деле таэквондо. Можешь говорить.

— Что же я должен делать? — спросил Дэйн, подозревая, каким будет ответ.

— Многие понимают таэквондо совершенно неверно. Наша задача — выпускать из этого храма наставников в мир, потому что таким образом мы распространяем духовность, необходимую для каждого ученика, а не просто поставляем физически сильных людей. А так как ты живешь на Западе, то сможешь учить других своих соотечественников. И наша надежда заключается в том, что свою жизнь — или по крайней мере большую ее часть — ты посвятишь обучению людей таэквондо.

Дэйн давно подготовил ответ.

— Движение и то, чему я обучился здесь, пребудет со мной всегда и останется важной частью моей жизни. Если я смогу донести это до других — я так и сделаю.

— Этого достаточно, — сказал мастер Ким. — Можешь уйти вечером.

Он собрал вещи ближе к вечеру: процедура оказалась довольно простой, ибо особо и укладывать-то оказалось нечего. Пройдя по храму, Дэйн в последний раз напился из странного источника, который с наступлением весны стал ледяным.

Он попрощался со знакомыми ему монахами и, пройдя через деревянные ворота, стал спускаться с холма. На полпути Дэйн оглянулся и увидел стоящего за воротами храма мастера Кима. Лицо в быстро сгущающихся сумерках разобрать было трудно, но Дэйн узнал его по тому, как держался, немолодой уже человек. Повернувшись к нему, Дэйн поклонился, а когда выпрямился, увидел, что мастер Ким ответно кланяется ему. Дэйн развернулся и пошел по склону. Дойдя до дороги, он оглянулся, но монастырь растворился во тьме.

Дверь в дом была как всегда незаперта, и это взвинтило Дэйна. Он прошел внутрь все еще в ги и в очередной раз обрадовался тому, что смог подыскать

Дом рядом с доджангом. Но ему хотелось, чтобы она закрывала дверь, — в округе было полно ворья.

— Это ты? — крикнула она. Мягкий английский акцент. Видение ее длинных блондинистых волос на подушке.

— Иди наверх, — говорит она, не дожидаясь ответа.

Он пошел наверх и заглянул в спальню. Она лежала на кровати в одних пляжных трусиках и слушала какой-то рок. Он ненавидел рок.

— От тебя кошмарно пахнет, — сказала она. — Почему бы тебе не снять эту вонючую одежду?

— Это не худший запах в этом доме, — ответил Дэйн.

— Подумаешь, косячок курнула, большое дело…

— Ты ведь знаешь, что я ненавижу наркотики. И эту чертову музыку заодно.

— Ты ведешь себя словно столетний дед

— Послушай, — сказал Дэйн, садясь на краешек кровати. Она моментально отодвинулась на другую сторону, в притворном отвращении сморщив носик. И его, как, впрочем, и всегда, потрясла ее вызывающая сексуальность и невероятная красота, страсть, которую она распространяла вокруг себя, и легкость, с которой она это делала.

— Послушай, я ведь стараюсь тебя понять. Почему бы тебе не постараться понять меня? Я не разрушаю свои душу и тело, и мне не нравится, когда ты это делаешь.

— Косяк, всего лишь косяк. Почему ты все время шумишь из-за всякой ерунды? Ведь это же, действительно, ерунда.

Она с отвращением отвернулась от него и потянулась к проигрывателю. Звук стал еще громче. Дэйн скатился с кровати и вошел в ванную, сбросив ги на пол. Взглянул на часы. Да, еще осталось время для принятия душа.

Он почувствовал, как она подходит к душу, откидывая пропотевшее ги с дороги, как ее руки ложатся на его тело, как ее зад начинает тереться о него. Трусики она сняла.

— Ты же знаешь, что воду вот-вот отключат. Это Гонконг, — сказал он. Не говоря ни слова, она перестала гладить его грудь, а сомкнула руки в его паху, и, несмотря на раздражение, Дэйн почувствовал, как напрягается. Когда он повернулся, она подняла одну ногу, открывая доступ в себя, обняла его ею. Он вошел. Начал двигаться, и она стала вторить ритму, и лицо ее стало изменяться: глаза закрылись, губы растянулись в широкой улыбке, а в горле зародился мягкий смешок, а за ним — рычание.