– Дельта, у нас чисто!

– Вас понял! Альфа, Бета, Гамма – приступить к аресту! Дельта зачистить площадку!

– Выполняю!

В нижней части кадра появился ствол вскинутого к плечу дробовика. Не меняя порядка, группа быстро двинулась вперёд, в мутное газовое облако у выхода к площадке. Там, за сеточным заграждением, ползали на четвереньках в попытках отыскать выход те, кому повезло вдохнуть совсем немного газа. Лидер группы, услышав что-то, поднял руку в жесте «Остановиться!» и осторожно заглянул за угол.

Метнувшаяся вперёд огромная тень отшвырнула его прочь, так что лидер потерял равновесие и, в попытке не упасть, с силой ударился о стену. Высокий боец, левой рукой прижимавший к лицу тряпку, одним прыжком подскочил к оператору, коротко размахнулся правой, и на секунду изображение смазалось от резкого движения. Потом мы увидели кусок стены, землю, снова стену и, наконец, ночное небо. Бах! Бах! Прогремело несколько выстрелов. Ругань, снова выстрелы. Изображение пришло в движение. Стена, земля, отталкивающиеся от неё руки, кровавый плевок. Выстрелы не прекращались. Оператор встал на ноги и выпрямился – мы увидели конвульсивно извивающееся на земле тело, по которому практически в упор стреляли из дробовиков сразу несколько бойцов. Выстрелы прекратились только после того, как лежащий свернулся калачиком, выставил вперёд руку и взвизгнул что-то вроде: «Не надо». Его перевернули на живот и упаковали в наручники, отчитались в эфир.

Все команды сообщили о совершённых арестах и успешной зачистке территории. Командир операции, находившийся в группе Альфа, доложил о том, что единственный бежавший через крыши заговорщик был задержан в четвёртом секторе часовыми. Время 20:21, операция завершена успешно.

Решения своей судьбы заговорщики, в своей совершенно не уютной общей камере, под которую был переоборудован недостроенный гараж, дожидались недолго. Ровно одного заседания хватило на то, чтобы поразмыслившие на досуге о сложившейся ситуации генералы сообща приняли разумные решения. Врать горожанам о сути происшествия нам не пришлось: несколько дней, прошедших до вынесения вердикта, официальная точка зрения заявляла о том, что в одном из бараков возникло хулиганское объединение, члены которого готовили ряд преступлений, направленных против спокойствия Города. Скрывать имена заговорщиков не было никакого смысла, поэтому они первейшим делом были преданы огласке.

Попытку поднятия мятежа решили инкриминировать только зачинщику – Ацтеку. Остальные участники после допросов, показавших их полную несамостоятельность в революционных делах, были объявлены рядовыми хулиганами. В качестве меры пресечения было решено разослать их по отдалённым гарнизонам, командующие которых были предупреждены о непростом прошлом пополнения. Это было великодушно по отношению к проштрафившимся, что обязательно оценят остальные бойцы.

При этом отрицать существование заговора мы не собирались. Объявляя тридцать человек хулиганами и одного мятежником, мы ясно давали понять всем и вся: формально мятеж действительно был, однако фактически он являлся лишь хулиганской выходкой и не более того.

Ацтек должен быть казнён в строгом соответствии с Уставом, это обсуждению не подлежало. Но то, что именно должно было с ним случиться, мы обсуждали достаточно долго. Поймавший правильное направление мысли Палыч, тогда сказал: «Для нас гораздо важнее не казнить его как человека, но уничтожить как лидера и как символ. Его имя должно вызывать воспоминания исключительно о том, как своевольный и гордый человечек совершил самую большую ошибку в своей жизни. Его поступок должен быть достоин исключительно жалости и отвращения. Память об этом человеке должна остаться наихудшая».

Эти слова были исключительно верны, но от них веяло просто дьявольской бесчеловечностью, будто перед нами стоит задача уничтожить саму человеческую душу Ацтека. Я снова и снова всматривался в лица окружающих, но не видел в них ничего похожего на это ощущение. Они лишь кивали головами, и мне не оставалось ничего иного, кроме как присоединиться к ним. В конце концов, Палыч, как всегда, говорил дело. Иногда поступить по необходимости – значит пойти против совести, главное не почувствовать вкуса к этому ощущению вседозволенности. Оставалось только разработать достойное воплощение замысла.

Казнь решили провести на площадке, приготовленной для возведения нового складского бокса, за восьмым сектором у самой стены. Места было достаточно много, чтобы вместить всех незанятых на дежурстве офицеров, а также с пару сотен рядовых. Такое количество зрителей сочли вполне приемлемым. Поначалу в расстрельную группу набрали пятерых человек, но затем рассудили, что одного палача для выстрела в затылок с близкого расстояния будет более чем достаточно. Расстрельная команда – это привилегия известных революционеров и прочих значительных людей.

Мы наблюдали за всем происходящим на штабном экране, нельзя было придавать статусности мероприятию личным присутствием высших чинов. Вот Ацтека выводят из комендатуры, он держит спину прямо и без особых эмоций осматривается по сторонам. Картинно поднимает скованные наручниками руки и вытирает нос. Получает несильный тычок прикладом в спину, кривится и начинает шагать вперёд.

– Клюнул, сто процентов клюнул, – сказал Муха, – смотри, какой спокойный. Он только внешне лидер, а на деле перед реальной угрозой тушуется. Значит, верит, что спасение близко.

Процессия из осуждённого и пятерых конвоиров неспешным, будничным шагом приближалась к месту казни. Два с половиной сектора, пять сотен метров по прямой, как стрела, улице. Ничего не происходило… Квартал за кварталом, ближе и ближе. Показалась площадка и обступившие её зрители. Стоящий у дороги сортир. Какого чёрта ничего не происходит? Ацтек остановился, что-то сказал конвоиру справа, который держал его за шиворот. Последовал ещё один тычок в спину, но конвоир обернулся и заговорил с офицером, который шёл сзади. Тот кивнул и положил руку на висящую в кармане разгрузки рацию.

– Старший лейтенант Лис. Осуждённый говорит, что ему нужно в туалет. Я намерен разрешить – обгадится ещё.

– Разрешаю, лейтенант. Пускай идёт, – ответил по рации Муха. Голос его был невозмутим и уверен, а вот лицо растянулось в страшной улыбке ребёнка-садиста, вытаскивающего из силков запутавшуюся белку.

– Вас понял, конец связи.

Ацтек пригнулся и вошёл в помещение сортира – убогую деревянную постройку, возведённую прямо над канализационными стоками. Просто четырёхсторонняя ширма вокруг двух «рабочих» мест над дерьмовой ямой. Подключать воду и обустраивать унитазы, дескать, смысла нет – через пару месяцев здесь будет полноценное шлакоблочное здание. Трогательная забота о работающих на объекте… Конвоиры остались снаружи, у входа.

Вот прошла минута времени. Вот прошла вторая. Один из конвоиров стучит в дверь, окликает оправляющегося осужденного. Не услышав ответа, стучит ещё раз, сильнее. Затем ударом ноги выламывает дверь, с полторы секунды всматривается внутрь и, отпрянув, кричит: «Побег! Осуждённый сбежал!»

– Есть! – Муха торжествующе вскинул сжатый кулак с такой силой, что вслед за ним сам подскочил в кресле. И тут же выбежал в коридор, отдать несколько самых важных распоряжений.

На экране было видно, как некоторые зрители-бойцы пытаются броситься вдогонку, но офицеры их усмиряют, восстанавливая построение. Завыла сирена, пробежало несколько солдат. Постепенно беспокойство улеглось, только протяжный вой напоминал о том, что случилось несколько минут назад. Всё замерло в ожидании, в том числе и буравящие взглядами экран генералы в штабе. Наконец, дверь открылась, и вошёл улыбающийся Муха:

– Поймали голубчика, в лучшем виде. Смотрите же! Самое интересное!

По улице четверо конвоиров тащили отчаянно извивавшегося Ацтека. Выглядел он ужасно – с ног до головы весь в нечистотах, через порвавшуюся гимнастёрку была видна сплошь покрытая синяками спина. С трудом вытащив брыкавшегося богатыря на центр площадки, его поставили на ноги, чтобы зачитать приговор. Трудно представить, что мог чувствовать человек в его положении – Ацтек упёрся подбородком в грудь, избегая встречаться взглядом с кем-либо, и затих. В воцарившейся тишине каждое слово приговора был замечательно слышно без всякого мегафона.