С ним что-то случилось. Мрачный как туча, безмолвный и жестокий как все боги войны вместе взятые. Он кое-как приладил на свое огромное тело пробитую в нескольких местах броню, и по минимуму ее закрепил, так что пластины большей частью свободно болтались. Шлема по размеру видно не нашел, пошел с непокрытой головой. Входил в помещения одним из первых и с эдакой остервенелой сосредоточенностью устраивал там бойню. И всё равно, что внутри темно. Как зверь, делал все точно и жестко.

Много лет назад, когда мой отец еще живой был, он часто с матерью ссорился. Мужик был резкий, вздорный, но очень маму любил. Во время самых жарких споров он, чтобы сгоряча глупостей не наделать, уходил во двор и начинал колоть дрова. Быстро и аккуратно примеривался и так долбил топором, что чурбаны во все стороны разлетались. Сам страшный: скулы вздувшиеся, взгляд остановился, руки как цепями вздувшимися венами покрыты. Рубит и рубит, а вокруг целые горы из дров вырастают. Вот его в тот день и напомнил мне Томми.

Мочил жестоко и аккуратно, даже вроде как с раздражением. Больше вручную, чем из автомата. Каждого врага опережал на четверть секунды, ножом бил точнехонько под пластины, будто сам всю жизнь только это и делал, а сейчас вокруг него были не загнанные в угол пришельцы, а манекены. Помню, одного, последнего в комнате, затер в угол, навернул прикладом несколько раз, так что тот сел на задницу, а потом уперся ногой ему в грудь и за голову как рванет! Голова уцелела, только шлем в руках остался – так он этим шлемом серомордого и забил насмерть. Потом стоял и долго на него смотрел, переводя дух.

Я всё думал, какое у него лицо в этот момент. Когда он обернулся, было уже обычное, только очень усталое. Наверное, не многие успели его заметить, потому что Томми тут же широко улыбнулся, оскалив зубы. Я машинально оскалился в ответ и уверен, что остальные поступили точно так же.

Покачивая плечами, Томми вышел мимо нас наружу и повел головой – то ли вслушиваясь в только-только воцарившуюся тишину, то ли разминая шею. А потом вдруг как закричит! Во всю ивановскую, насколько воздуха было а потом вдохнул и закричал снова, его поддержали другие голоса из-за стен. Раз они прозвучали, значит, ребята были уже без шлемов. Значит, штурм окончен. На третий раз к победному реву присоединились и мы. Звук получился жиденьким, хотя и очень радостным. Открытые пространства не располагают к эффектным хоровым воплям. Но когда мы, наконец, замолчали, стало слышно, как отзвуки этого победного крика еще долго звенят в соснах по всей округе.

Никто точно не знает, зачем воют волки. Многие считают, что так они обозначают свою территорию. Наверное, в тот момент глубоко в наших сердцах проснулось что-то звериное. Мы победили. Теперь это наша земля.

Томми быстро проводит перекличку, чтобы выяснить, где находится боец, который нес флаг. Флагоносец не отзывается, и мы все знаем, почему. Находится кто-то, кто точно знает, где он сейчас лежит – быстро убегает и вскоре возвращается, на ходу разматывая материю с гербом. Командор принимает у него флаг и лезет по лестнице на крышу, отдавая приказание быстро срубить и очистить от веток небольшое деревце с тонким стволом. Ему кричат, что в темном лесу вокруг еще мог остаться кто-то из выживших серомордых и, может быть, не стоит так подставляться. Томми, уже исчезающий в люке, бросает в ответ: «Заодно и узнаем».

Появившись на крыше, он наматывает край флага на кулак и размахивает им в воздухе. Он выкрикивает:

– Мы победили! Вы слышите, серомордое отродье? Мы будем преследовать вас везде, где бы вы ни спрятались! Мы не забудем и не простим вам ни одной человеческой жизни! Вы слышите меня? Война началась, и победа будет за нами! Хэйа!

Мы снова взрываемся криком, после каждой его фразы. По голосам слышно, как нас немного осталось, но в этом звуке – несгибаемая воля к борьбе. Каждая капля нашей крови вскипает готовностью пойти за этим человеком куда угодно и дать такой бой, что все демоны мира умрут от зависти. Совсем скоро мы обратимся к мыслям о наших погибших товарищах, к апатии и тихому ужасу. Это будет позже. А пока мы празднуем победу и кричим, что есть мочи, и тела павших наверняка дрожат в унисон этому звуку.

Приносят палку. Мы забрасываем ее наверх, Томми ее подхватывает и укрепляет на ней полотно. Закончив, он втыкает флаг между мешков и мы в который уже раз кричим треснутыми, срывающимися голосами. Я еще успеваю подумать – брал ли он в расчет вероятность того, что может поймать пулю от уцелевшего и спрятавшегося в лесу снайпера. Может, вся эта бравада и была рассчитана на то, чтобы его выманить. А размахивание флагом – чтобы помешать прицелиться? Может быть. Но эта мысль мне не кажется правильной и к тому же неприятна. Да и какая разница. Ни один выстрел не прогремел из чащи, ни одна веерка не хрустнула под сапогом в темноте. Феникс простер свои крылья над Рэббит Лейк.

Неприятнее всего было таскать раненых и убитых. Очень смешанные чувства. С одной стороны парней и девчонок жалко – ну просто душа в лоскуты рвется. А с другой… Радуешься, что сам уцелел. Чувствуешь себя живым, как никогда ранее. Чувство замечательное, но ведь повод какой поганый. Таскали по двое, за руки и за ноги, но в глаза друг другу не смотрели. Видно, у многих такое чувство было. Хотя была там с нами одна девчонка, так она наоборот, проклинала ту пулю, что у нее мимо сердца прошла. Кого-то очень близкого потеряла.

Двух поврежденных джаганатов нужно было обязательно забрать. Одним уцелевшим долго и нудно таскали их к точке. Чтобы врагу в случае чего не достались. Любыми средствами нужно было оттянуть момент утечки технологий.

Томми в переноске раненых тоже помог немного. Одно тело, совсем изрешеченное, взял на плечи и понес. Без брони было, в одном шлеме. До самой точки не останавливался, а потом сел возле него и просидел так часа наверное полтора, не шевелясь и ни с кем не разговаривая. Мы только на следующий день узнали что это был Феликс, когда некролог вышел. И чего старика в строй потянуло… Потом еще кто-то стихотворение про него написал, как человек может влюбиться в войну, как в женщину, если с настоящими женщинами чего-то не сложилось. Такой, глуповатый в общем стих но очень красивый и за душу берет. Хорошо поэтам – им больше позволено, за душевные рифмы чего не простишь.

До того, как наступит момент запланированного открытия врат в Солис, у нас оставалось еще несколько часов. Шутка состояла в том, что время было рассчитано с запасом. Таким образом, что до момента эвакуации точка Рэббит Лейк в любом случае будет некоторое время доступна для открытия извне. У странников, если они вдруг решатся на этот шаг, будет предостаточно возможностей выслать подкрепление и добавить нам проблем. Лишить их этой возможности мы решили старым, тупым и эффективным как удар дубины средством.

Столбики рамки крепко скрутили двумя тросами от лебедок. Вообще при движении они создавали нешуточное усилие – ведь вся эта хреновина является спускаемым аппаратом и должна надежно работать в любых условиях, в какой бурелом она бы не угодила. Но метод жесткой блокировки на тот момент был уже неплохо отработан, мы знали где и как лучше блокировать рамку, так что ее приводы гарантированно не срабатывали.

И, знаешь, открыть ее с той стороны действительно пытались, целых четыре раза. Подсадили батарею, и момент нашей эвакуации по запасному плану тоже был передвинут. Но интереснее всего, что во время этих попыток, как докладывали находившиеся рядом, раздавался очень неприятный скрежещущий звук. Раньше такого никогда не происходило, но раньше странники с такой настойчивостью и не стучали в наши закрытые двери. Перенервничали изрядно. Никто об этом не говорил, но перспектива застрять здесь, посреди глухих лесов, за тридевять земель от любой другой точки, выглядела чертовски реальной.

В итоге, когда пошел вызов из Солиса, наша точка, скрипя и завывая сработала. Когда проходили через врата, она еще и гудела так мерзко. Казалось что вот именно на тебе заглохнет, и задницу отхватит. Не видел, что происходит, когда тело в момент схлопывания во вратах стоит? Я на испытаниях наблюдал, свиную тушу подсовывали. Ровнехонько напополам снесло, хоть анатомию изучай: препарат поперечного среза готов.