Скрепером там уже нечего было делать… Электробульдозер — обычный бульдозер, только с электромотором, и кабина снята… Федя подчищал остатки породы, свет фар выхватывал обкромсанные взрывами мерзлые серые стены, местами на них Поблескивал лед, виднелись неглубокие дырочки — следы шпуров. А внизу пласта шла темная полоса — шириной сантиметров тридцать. От приискового геолога Федя слышал, что когда-то, тысяч тридцать лет назад, здесь протекала река, и эта полоса — древний спрессовавшийся речной ил. Федя по опыту знал: как в таком доисторическом иле бур завязнет, с полчаса будешь упираться, пока вытащишь… И то ли был он в тот день рассеян, углублен в свои мысли, то ли просто неосторожен, но задел ножом, сшиб крепежный столб, и к нему в бульдозер свалилась с кровли глыба породы. Бульдозер как шел, так и продолжал идти на целик, Федор хотел отвернуть, но рычаги заклинило этой глыбой, — ни повернуть, ни остановиться, ни выскочить он не мог, его самого придавило к сиденью. Нож бульдозера уперся в стену, машину начало сотрясать и корежить, Федя ощутил боль в зажатой ноге, будто ее кто-то захватил и безжалостно выкручивал приемом самбо, и вслед за тем еще успел ощутить, как выкручивается и сдавливается со всех сторон металлом все его тело… Когда Федя пришел в себя, он по-прежнему сидел в бульдозере, теперь неподвижном и немом. Вокруг, хлопотали ребята. Спасло его, оказывается, то, что мотор упершейся машины не выдержал перегрузки, взвыл напоследок не своим голосом и сгорел. Однако извлечь Федю из груды металла было не просто. Срочно наладили газосварку. Кто-то засек: ровно час и двадцать четыре минуты просидел Федор, скорчившись, в бульдозере, пока сварщики резали, высекали его из металла, как скульптуру. За это время и вертолет прилетел…

В районной больнице определили: ничего страшного — вывих и перелом ноги. Пока хирург возился с его ногой, Федя терпел, стонать себе не позволял, только бормотал иногда сквозь зубы: «Друг мой, завяли душистые розы, взор не чарует уж их красота… Акация… Что за жизнь без веселья?!» Хирург, молодой парень, был ему знаком, в футбол играли в прошлом году на первенство района, Федя, натурально, за «Горняк», а хирург за сборную райцентра… «В бригаду-то я смогу вернуться?» — спросил Федя. «Ну, а куда ж ты денешься?» — сказал хирург. «И в футбол можно будет?» Хирург призадумался: «В футбол? Это я сразу не сообразил, не следовало тебя чинить, мы у вас в этом году первенство собрались отнимать!» И поинтересовался: «А что за стихи ты читал? Про какие-то цветы…» — «Классику надо знать», — сказал Федя… В больнице он пролежал месяц, сначала в гипсе, потом начал ходить с палочкой. Друзья его, естественно, не забывали, зашел как-то и Коля Шубин. Федю волновали две вещи: что он сломал бульдозер и что из-за него бригада может не выйти на первое место, ведь при подведении итогов все учитывается — и травматизм. Коля Шубин успокоил его, что бульдозер давно отремонтирован: «Ты что, не знаешь наших ребят?! Они на скелет мамонта дизель поставят — и побежит!» — а на прочие Федины речи только рукой махнул: мол, мне бы твои заботы!.. Для окончательной поправки Федю послали в санаторий, предлагали на Кавказ, но Федя отказался — нет, на юг он больше не ездок! Поехал на местный северный курорт, там, говорили, и горячие источники, и бассейн, и овощи круглый год вызревают в теплицах… Курорт располагался в уютной, закрытой со всех сторон сопками котловине, здесь уже чувствовалась весна, снегу было совсем мало. «Вот и отпуск, — думал Федя. — Чего еще? Поживу здесь, вернусь на прииск…» Он уже скучал, Девичий вспоминался ему как родной дом. Была середина мая, Федя следил за местными газетами: вот-вот появятся в них знакомые таблички — «Календарь промывки». Это значило: оживут ручьи, и среди них ручей Девичий, заползают по оттаявшим отвалам бульдозеры, забьют тугие струи воды из гидромониторов — поднимется, как выражался знакомый журналист, Большой флаг Промывки… О себе, обо всем приключившемся с ним, о своей мучительной и одинокой зиме Федя почти не вспоминал, а если и вспоминал, то без тягостного чувства. За это время он все обдумал и понял. Конечно, она не желала ему зла, просто натура у нее была такая. И если уж говорить о чьей-то вине, то о его, Фединой, — не сумел он увлечь ее этой жизнью…

Получил он однажды обычную пачку писем и пошел с ними в зимний сад. Федя любил это место: окна здесь были огромные, и по всему залу расставлены в кадках диковинные растения — со всего света. А за окнами, на острых вершинах дальних сопок — пятна снега. Федя садился та кресло под какой-нибудь пальмой и читал… Что это письмо от нее, он понял сразу же, — ему показалось, он понял это еще до того, как узнал ее почерк на конверте, по одному тому, как замерла вдруг, а потом опустилась его рука с письмом, и по всему телу разлилась странная слабость. Федя даже откинулся на спинку кресла и на минуту закрыл глаза. Вон как, оказывается, бывает!.. Было время, когда он ждал, что может быть письмо, и тогда же постановил — не читать! А сейчас — давно уже не ждал, и оно как бы застало его врасплох… «Я очень виновата перед Вами, — писала она, и этот ее обычай называть его вдруг на «вы» Федя будто заново вспомнил. — Я была виновата перед Вами с самого начала, потому что солгала Вам: не было у меня дочери! Не знаю, отчего я это сделала, просто я хотела… (дальше было зачеркнуто). Просто тогда все было так легко и казалось шуткой, а потом становилось все сложнее и сложнее. Вы так поверили, и эта Ваша забота, и кроватка… Мне уже страшно было Вам признаться, я себя ненавидела, а изливалось все на Вас… Оттого я и уехала, мне казалось, что все равно уже ничего нельзя вернуть и поправить. Конечно, меня невозможно простить, но я хочу, чтобы Вы знали, что я люблю Вас! Но если сможете, простите меня! Простите меня…» Потом приписано: «Поверите, мне теперь самой кажется, что она была и я ее потеряла! Я Вас потеряла!..»

«Господи, да что же с ней такое?! Кто же ее так… за что?! — бессвязно думал потрясенный Федя. — И конечно… конечно… Кто же еще будет ее понимать, жалеть, защищать? Я же люблю ее, это ясно!» Федя только теперь почувствовал, как все в нем, оказывается, было напряжено, как все было тяжело и неопределенно, и как теперь стало легко и определенно. Срочно дать телеграмму и самому лететь на Девичий. Она приедет, и все будет хорошо… «Как это? — вспомнил и счастливо засмеялся он. — Резеда. Сердце будущим живет…» И что же можно было здесь возразить? Действительно, так.

Прошло уже много времени, но до сих пор снится мне иногда окно той комнаты, на Пресне, где я жил в детстве. Отчего же — окно?..

Оно выходило на тихую, маленькую, летом очень зеленую улицу, называвшуюся тогда Звенигородской; сейчас ее переименовали. Окно было большое, солнечное, с просторным подоконникам, уставленным цветами. Помню алоэ, цветную крапиву, что-то с сережками, кажется, «огоньки», перец с красными лаковыми стручками и бесформенные, растрепанные, медленно вянущие и темнеющие китайские розы. Отец вдруг увлекся всем этим…

Этот замкнутый и, тем не менее, очень интересный для мальчика мир подоконника продолжался за стеклом: улица, такой же, как наш, пятиэтажный дом напротив, каменный пустынный двор, черный ход в магазин, где во утрам всегда гремели ящиками… Почему этот мир более всего запомнился мне дождливым, пасмурным, осенним или зимним, с мокрыми, сметенными в кучу листьями, с черно-белыми полосами слякоти на асфальте? Наверное, потому, что именно в такие дни я и вынужден был глядеть в окно, проникаясь унылостью пейзажа, а в хорошую погоду выходил гулять, а летом вообще уезжал из города… Возвратившись из школы и пообедав, я обычно долго стоял у окна, томясь мыслью о необходимости делать уроки. По-зимнему внезапно смеркалось, фигуры прохожих скользили неясными серыми тенями, в окнах зажигались огни. Спохватившись, я тоже включал свет, садился за свой стол, и тут же оконное стекло становилось черным, непрозрачным, и исчезал мир окна…