И это, пожалуй, было единственное время с тех пор, как я узнал тебя, когда я совсем не думал, не вспоминал о тебе, — слишком далека была моя новая жизнь от наших тихих улиц, от окна в доме напротив, девочки в том окне… Наконец, спустя год — огромный срок! — и чувствуя себя неизмеримо повзрослевшим, переполненным жизненным опытом, я приехал в Москву, поступать в университет. То есть я вернулся в места, ставшие для меня местами детства, я приготовился отнестись ко всему с умилением и снисходительностью воспоминания, и С этими же чувствами, едва оказавшись дома, подошел к окну. И тут же, будто ожидала меня все это время, подошла и ты, С минуту мы смотрели друг на друга, потом, даже не кивнув, не помахав рукой, одновременно отошли от наших окон, оказались на улице и — бросились навстречу друг другу… Совсем поздно вечером мы пришли в наш сквер, в тот дальний его угол возле чугунной ограды, где я когда-то первый и единственный раз поцеловал тебя. Листва тополей еще сохраняла весенний запах, редкая трава городского газона была обесцвечена луной, и ты призналась мне, что весь этот год думала обо мне, что то и дело снились тебе страшные сны: то я будто где-то тону, или замерзаю, или меня убили…

…Не представляю теперь, что было бы с нашей любовью, если бы не эта разлука, возродилась бы она, если бы я не уехал, или ее постигла бы участь большинства школьных любовей, но когда я тебя вновь увидел, разом воскресло все то немногое, первое, трогательное, что было между нами, и возникло еще что-то новое: я вдруг очень хорошо почувствовал, что, пока жил в Сибири, ища какие-то свои «смыслы», в тебе тоже совершалась твоя, незримая, непостижимая для меня жизнь, и то, незнакомое мне, необъяснимое словами, женски прекрасное, что я увидел и с восторгом ощутил в твоем облике, есть итог этой сокровенной жизни… И еще мне показалось, что ты и сама знаешь, чувствуешь в себе это…

Скоро мы стали мужем и женой, но это не было переходом в настоящую, как ее обычно понимают, размеренную семейную жизнь — это было счастливым продолжением нашей детской и потом юношеской романтической любви, с непонятными по-прежнему размолвками и неожиданными примирениями, только теперь гораздо сильнее ощущались и мучительность ссор, и счастье примирения. Отчего мы ссорились? Если бы я писал роман о нашей любви, то и тогда, наверное, не смог бы вспомнить, объяснить причину, а я пишу всего лишь о наших окнах. Да, иногда мы ссорились так, что ты уходила к своим, и тогда снова возникали окна, опять становился важен их язык: подходишь ли ты к окну или нет, плотно ли задернуты шторы… Однажды ты прочитала мне чьи-то стихи, кажется, Элюара, там были такие строки:

С тех пор, вспоминая эти стихи, я всегда вспоминаю и наши разлуки, — действительно, вот так простаивал я у окна в ожидании тебя, — и особенно вспоминаю последние дни нашей любви. Мне кажется, главная причина того, что мы расстались, опять, как и в школе, была все-таки во мне: я любил то тебя, то какие-то свои студенческие идеи — идеи служения непременно всему человечеству, требовавшие, как мне казалось, полной самоотдачи, абсолютного самозабвения и несовместимые со счастливой любовью к женщине… То снова любил тебя… Ты не понимала, не хотела понимать, ты устала от этого. В тебе продолжалась та самая твоя жизнь, которую я тогда, вернувшись из Сибири, так остро почувствовал и о которой теперь забывал. И ты как-то скорее и трезвее меня поняла, что наша юношеская любовь уходит… Помню: это было весной, я заканчивал университет, писал дипломную работу. Я опять сидел ночью, один, ты несколько дней как ушла. Что-то я читал, у меня горела только настольная лампа, в твоем окне свет был погашен. Прошумел и затих короткий дождь, и капли, срываясь с крыши, все реже и реже ударяли по металлическому карнизу. Невольно я прислушивался: было что-то в этом затихающем стуке… И вдруг, хотя ничего особенного не случилось и я даже не думал в тот, момент о нас, — но я будто очнулся и с ужасающей ясностью понял, что ведь ты ушла навсегда! Может быть, мы еще и увидимся… конечно, еще увидимся, но ты ушла навсегда!.. Понял, но поначалу не поверил — бывает такое спасительное состояние души. Прошло еще несколько дней, я надеялся, что ты вернешься, все забросил, пытался увидеть тебя в твоем окне, ты не появлялась… Наконец отчаявшись и истосковавшись, я поставил на окно большого медведя, которого ты подарила мне как-то на день рождения. Медведь стоял с поднятыми передними лапами, прижавшись к стеклу носом — «как верный страж». Это не было нашим условным знаком, но ты сразу поняла — может, оттого поняла еще вернее, как мне плохо, и тут же пришла. И по тому, как ты первая, молча и сразу меня обняла, как коротко заплакала и тут же вытерла слезы, почувствовал я, что это, в самом деле, последняя наша встреча. Стоя возле тебя на коленях, я плакал горестнее и дольше, ты гладила меня по голове…

У меня уже был проверенный способ уйти от душевной сумятицы, разобраться в себе: скоро я опять уехал, теперь на Чукотку. И вот тут-то мне и начали сниться наши окна, первое время почти каждую ночь, и это совпало с осенними штормами, с непроглядной чернотой ночей, с падающими то и дело звездами, и так же, как звезды, ярко вспыхивали, мелькали и исчезали куда-то эти сны, обрывался посередине мучительный наш с тобой разговор, мои попытки что-то поправить, объяснить… И пробудившись среди ночи, не сразу соображал, откуда этот вой ветра, грохот волн на берегу… Потом эта полоса видений прошла, из снов я стал узнавать о твоей новой жизни, без меня. Помню, приснилось мне — всякий такой сон начинался одинаково: я стою у своего окна и смотрю на твое, — приснился мне свет в твоем окне, и не тот, живой и теплый, как в тех окошках, мимо которых гуляли мы в детстве, но мертвенный и холодный, ослепительно все заливающий свет. И странно: больше никого и ничего, кроме этого, очень тоскливого для меня света, я не видел, но почему-то знал, что это — твоя свадьба… В другой раз: я опять стою у окна и вижу тебя в твоей комнате, приблизившейся чрезвычайно. Ты сидишь лицом ко мне, но не смотришь на меня, а твоя мать и бабушка, оглядываясь на меня, как мне кажется, с сильной неприязнью — во сне ведь наши ощущения независимо от нас бывают очень обострены — пытаются загородить тебя от меня, и я понимаю, что ты кормишь ребенка… Потом оказалось, что у тебя примерно в это время действительно родился сын… Но снилось ли тогда и тебе что-нибудь, пугалась ли ты, например, как когда-то, что я утонул или замерз на своей Чукотке?..

Я знаю, что ты, как и я, уже давно не живешь на той пресненской улице. Но наши окна все еще снятся мне иногда, и удивительные это бывают сны. Последний, который и подвигнул меня все записать, был такой. Я, теперешний, взрослый, семейный человек, любящий свою жену и детей, стою посреди нашей улицы, как раз между нашими домами, и вижу в твоем окне тебя, какой ты была много лет назад. Но ты меня не видишь, ты смотришь мимо меня, на бывшее мое окно, тогда я тоже смотрю туда, и там — я. Я смотрю на нас, то есть, на вас, а мы с тобою, то есть, вы смотрите друг на друга, И я во сне же понимаю с грустью, что эти мальчик и девочка — я и ты, но уже и не я, и не ты… И проснувшись среди ночи, я подумал вот что: любовь, однажды возникшая, не исчезает, и даже не в том простом смысле, что память о ней остается в любивших друг друга людях. Она не исчезает и сама по себе, продолжает жить где-то в мире, независимо от покинувших ее людей, и сама помнит о них, и время от времени, во сне, возвращает их друг другу и соединяет, как прежде… Иначе — откуда же такие сны? И еще подумал я: очень может быть, что в тот момент, когда я в своем сне смотрю на твое окно, ты в твоем сне смотришь на мое… Снятся ли тебе хоть иногда наши окна?