— А если я сделаю так, что Ия не попадет в нашу группу.

— Причем тут Ия?! — взъярился Никишин.

— Юпитер, ты сердишься, значит, ты не прав! — глубокомысленно изрек археолог.— Ладно, не хочешь, дело твое. Пока!

Климов ушел, а Никишин глубоко вздохнул и задумался. Эдуард был прав, хотя самому себе Никишин не признавался в том, до какой степени волновало его присутствие Ии Радиной. Так уж сложилось, что второе лето гидролог проводила свои работы совместно с отрядом геологов. Обычно они работали вчетвером: Варварин, Никишин, Седельников и Радина. Это было удобно. Исследования велись комплексно и к тому же эквиплан дольше находился в их распоряжении, но с некоторых пор геолог начал замечать, что Ия стала слишком часто задерживать на нем свой взгляд. Особенно это почувствовал там, на побережье. Ие нравилась быстрая река с ее широкой дельтой в устьевой части. А Николай покривил душой, когда сказал Климову о плохих стоянках. Широкая дельта была идеальным местом для лагеря; недаром биологи, едва прослышав о новом лагере, прикатили туда с первым же рейсом эквиплана и до сих пор сидят там, изучая морскую фауну и прибрежную флору. В первый же вечер они пошли купаться и по обыкновению заплыли далеко. На обратном пути уже недалеко от берега Ия вдруг охнула и начала кружить, как подбитая утка.

— Коля, у меня ногу судорога свела,—сказала она обыкновенным голосом, и эта будничность испугала Никишина больше, чем любой крик о помощи. Он подплыл к ней. Ия взяла его за плечи и он, буксируя ее на спине, поплыл к берегу. Несмотря на сложность ситуации, он ощущал ее упругое тело, и его непривычно волновала эта близость женщины. Выбравшись на отмель, он подхватил Ию на руки и вынес на песчаный пляж. Нащупав на ноге окаменевший желвак стянутых судорогой мышц, он, постепенно сжимая пальцы, раздавил его, и Радина, ойкнув, принялась массировать мышцу. До своей палатки она дошла опираясь на его обнаженное плечо, хотя в этом, пожалуй, уже не было необходимости. Просто он видел, что это доставляет ей удовольствие.

— Хороший ты парень, Никишин,— сказала она у входа в палатку, неохотно отпуская его плечи, и при этом так посмотрела на него, что он, пробормотав что-то извинительное, поспешил удалиться. Да, себе он может признаться, он испугался той силы чувств, которую прочитал в ее взгляде. В тот же вечер он связался с Байдариным. Слышимость была плохая: метеоролог улетел на витроплане проверять забарахлившие станции и находился чуть ли не на противоположной стороне планеты. Никишин всячески превозносил открытый им пляж и приглашал приехать на пару деньков. Байдарин сначала испугался, подумал, что случилось что-нибудь с женой, но, выяснив, что все благополучно, от морского купания отказался. Тогда геолог и решил свернуть полевые работы, опасаясь, что узкая тропка может снова столкнуть его с Ией, а в том, что и на этот раз они благополучно разминутся, Николай не был уверен... Через несколько дней он объявил, что программа исчерпана и, пользуясь тем, что эквиплан затребовали биологи, улетел в поселок... Недели через две вернулись в Вине-Ву и Седельников с Варвариным...

Николай прошелся по диагонали кабинета. Этот нахал Климов перехватил случайно их разговор с Байдариным и уже напрашивается на откровенность. А что он может сам сказать, если его захватили врасплох... Нет, пожалуй, где-то в глубине души он всегда надеялся, однако не будь Нины с ее намеками тогда, зимним вечером в доме Байдариных, может быть, все это и прошло со временем...

Мелодично прозвенел сигнал связи. Никишин обернулся к экрану и увидел лицо Ии Радиной.

— Почему ты сбежал, Никишин? — ее испытующий взгляд требовал ясного ответа. И снова на геолога наплыло странное состояние, как будто он находился в невесомости.

— Сначала принято говорить «здравствуйте», Ия Семеновна! — начал в шутливом ключе Николай,— а уж потом задавать несуразные вопросы, например: почему ты не ходишь на руках, Никишин?

— Не надо, Коленька,— отмела она все его попытки перевести разговор на юмористическую подкладку.— Подойди поближе, я хочу рассмотреть твое лицо.

Никишин, улыбаясь, приблизился к датчикам.

— Вам в профиль или в анфас?

— Посмотри мне в глаза, Никишин. Почему ты сбежал?

Николай посмотрел на Радину и на этот раз увидел не только требовательность, но и тоску. Он вспыхнул и отвел глаза.

— Значит, все-таки сбежал. Хорошо, тогда я решу все сама.

Прежде чем геолог попытался ответить, экран посерел и изображение исчезло, только в ушах еще звучало: «...я решу все сама!» Что она там еще выдумывает? И что значит — решу все сама? Мысли мчались вскачь, путались и рвались...

— Хватит,— сказал он сам себе — Есть дела поважнее.

И подчиняясь его внутреннему усилию, пестрая метель мыслей начала стихать...

Эквиплан набирал высоту. Где-то позади километрах в тридцати остались Вине-Ву и прихотливая река. Здесь поднимались невысокие занесенные холмы и пади, иногда с небольшими котловинами, заполненными озерной водой. Внизу протянулась узкая, но глубокая долина ручья, и тут Климов внезапно заметил приютившийся на нагорной части долины поселок, который не был нанесен ни на одну карту.

— Антон! Что это?

Кабанов глянул вниз, посмотрел на курсограф, потом переглянулся со штурманом и пожал плечами.

— Понятия не имею. На карте его нет, да: и вообще по этому курсу мы идем первый раз. Снизиться?

— Да, Антон. Давай посмотрим хотя бы сверху. Нам туда хода нет. Табу, как высказался верховный.

Эквиплан терял высоту и после нескольких маневров завис над долиной. Странный это был поселок. Все хижины, а их оказалось великое множество, были небольшими, напоминая скорее дачные домики, чем жилые помещения, и выглядели покинутыми. Большинство их стали совсем ветхими от времени и серыми от солнца, с провалившимися крышами и основательно растрепанными стенами... Они теснились группами под деревьями, и только небольшая их часть была открыта взгляду постороннего наблюдателя.

— Какой-то мертвый город,— сказал Роман Юмашев.

— Не знаю, не знаю,— проговорил озадаченный Климов.— Если это их кладбище, где по выражению У Као они живут вторую жизнь, то здесь слишком пустынно. При таком количестве мертвых здесь бы крутились и питающиеся падалью птицы, и всякое зверье. А тут такая пустыня... Ничего живого...

— Может быть, они заваливают их камнями? — высказал предположение Кабанов.

— Запах бы привлекал...

— Да, пожалуй...

Вдруг из-за дерева выбежали несколько аборигенов и с угрожающими криками начали швырять дротики в низко висящий эквиплан.

— Пошли, Антон,— махнул рукой Климов.— А то неудобно, вроде подглядываем в чужое окно. Видишь, всполошились. Значит, не так уж тут и пустынно, как казалось.

Эквиплан легко заскользил над поверхностью долины, плавно набирая высоту. Поселок быстро скрылся среди бескрайних лесов. Юмашев внес поправку в курсограф, и Антон развернулся в нужном направлении. Через полтора часа они спускались у знакомого ущелья на пойму реки...

Выгрузив оборудование и двух археологических киберов, Климов поставил палатку и отпустил эквиплан, который по договоренности должен был слетать на корабль за Дагбаевым и винтокрылом, без которых в ущелье делать было нечего.

В ожидании возвращения эквиплана Эдуард пошел по берегу реки в надежде, что за это время река могла вынести какой-нибудь интересный материал. Он нашел несколько обломков керамики, окатанных и превращенных в гальку, какие-то спекшиеся и превращенные в бурый железняк с зеленоватыми налетами окиси меди комки и пластинчатый обломок фарфора. Солнце начало клониться к закату, когда над ним пронеслась гигантская тень эквиплана. Климов поспешил к месту его посадки...

Дагбаев поднял винтокрыл и пошел на бреющем полете над рекой. Заметив идущего археолога, он приземлился метрах в тридцати перед ним и помахал рукой. Эдуард, отшагавший за полдня километров пятнадцать по неровному галечному пляжу, с благодарностью подумал о заботливости десантника, но, как выяснилось, не только сочувствие руководило Акимом.