– говорит он. Если социальная революция разразится и предупредит «значительные изменения» [П: I, 131] в экономическом строе России, то главный вопрос будущей революции будет аграрный.
«Но пока мы делаем свое дело, русская промышленность также не стоит на одном месте… центр тяжести экономических вопросов передвигается по направлению к промышленным центрам» [П: I, 131].
Нужно укрепиться и в городе, и в деревне, нужно сообразоваться с органическим «процессом развития экономики» [П: I, 131]; мы можем совершенно не бояться хода экономических изменений и предоставить их естественному течению, если на своем знамени напишем: «рабочий, бери фабрику, крестьянин – землю» [П: I, 131].
Повторяю, это рассуждение очень характерно; содержа в себе много правильного и являясь ярким доказательством совершающейся в нем критической работы, оно все-таки приводит Плеханова к лозунгу, который звучит достаточно анархически, напоминая более Кропоткина, чем Маркса, – к лозунгу, который красуется в знаменитой анархической песне.
Это был последний номер «Черного Передела», который редактировал Плеханов. В дальнейшем, как было сказано выше, пути их расходятся. Издание «Черного Передела» переносится в Россию, где чернопередельцы значительно сближаются с «Народной Волей».
Еще весной Плеханов, по делу о намерении французской полиции выдать царскому правительству Л. Гартмана, поехал делегатом от женевской колонии (вместе с Н. Жуковским) протестовать против этого неслыханно позорного намерения республиканской полиции. Тут в Париже он познакомился с П.Л. Лавровым, наблюдал демонстрацию рабочих, присутствовал на грандиозных митингах, устроенных в честь прибывших по амнистии эмигрантов-коммунаров; – все это произвело на него чрезвычайно сильное впечатление. Осенью он с семьей переселился в Париж, где провел весь следующий год. Он занимался там в Национальной библиотеке, посещал регулярно собрания парижских социалистов, а зимой к тому же познакомился с молодым еще марксистом, но уже испытанным и темпераментным революционером – Ж. Гедом, а затем и с П. Лафаргом. Их помощь и влияние в его критической работе были исключительны.
Справедливо было бы считать именно эту зиму решающей для его мировоззрения: в Париже, зимой 1880 – 1881 годов, Плеханов окончательно преодолел в себе бакунизм, хотя понадобилось еще целых два года с лишним, чтобы он мог овладеть в совершенстве новым методом и применить этот новый метод к решению тех грандиозных, еще не разрешенных вопросов, которые были выдвинуты жизнью перед русской революционной мыслью.
Насколько успешно шла эта работа по пересмотру старых народнических взглядов по преодолению бакунизма в течение этой зимы, показывает его письмо в редакцию «Черного Передела», написанное еще в январе и помещенное в № 3 журнала, и его переписка с Лавровым.
По вопросу о политической борьбе и отношении к ней чернопередельцев от бывших издателей Плеханов предупреждает своих товарищей, работающих в России:
«Предостерегая партию от излишнего увлечения вопросами чисто политического свойства, „Черный Передел“, думаем мы, лишился бы значительной доли практического значения, оставаясь вполне безучастным к политическому вопросу, столь жгучему теперь в России» [П: I, 133 – 134][7].
Плеханов приехал за границу с одним вопросом в голове: а что же такое социализм?
В своем письме в редакцию «Черного Передела» он дает ответ на этот вопрос, который показывает, что он вполне удачно разрешил этот «проклятый вопрос»:
«Социализм есть теоретическое выражение, с точки зрения интересов трудящихся масс, антагонизма и борьбы классов в существующем обществе» [П: I, 134],
– формулировка, мало уступающая обычной, тогда несколько расплывчатой формуле, точно так же, как практические задачи революционной деятельности, которые, по его мнению,
«заключаются в организации рабочего сословия и указании ему путей и способов его освобождения» [П: I, 134].
Тов. Рязанов совершенно прав, когда утверждает:
«Это уже социально-демократическая программа, по своей определенности почти ничем не уступающая тогдашней немецкой программе» [П: I, 14 (Предисловие к тому)].
Конечно, из этого можно сделать вывод, что тогдашняя немецкая программа была очень несовершенна, для этого не требуется особого остроумия и проницательности, но, ведь, вопрос не в этом, а в том, что Плеханов приближался к марксизму, к социал-демократии неустанно: статья во втором номере «Черного Передела» была написана в августе, а письмо в редакцию – в начале января, а какая огромная разница!
«Вне организации сил, вне возбуждения сознания и самодеятельности народа, самая геройская революционная борьба принесет пользу только высшим классам, т.е. именно тому слою современного общества, против которого мы должны вооружать трудящиеся и обездоленные массы.
Освобождение народа должно быть делом самого народа» [П: I, 134].
Эта убийственная критика идеологии народовольцев, заметьте, была написана, когда «Народная Воля» была в полном цвете, вела подготовительную работу к убийству Александра II и пользовалась безраздельным господством над умами.
Конечно, первый параграф устава Интернационала тут затуманен, затушеван: совершенно определенное конкретное действующее лицо – рабочий класс заменен мало говорящим народом, неопределенным, бесформенным, однако совершенно неоспоримая заслуга всей группы «Черного Передела» перед революцией заключается в том, что он унаследовал от «Земли и Воли» уверенность в силу масс, могучую веру в неизбежность революционной вспышки народных низов, непоколебимое убеждение, что только сам народ в состоянии освободить себя; это-то и облегчило Плеханову понимание основного положения социал-демократического пролетарского движения[8].
«Поэтому задача „Черного Передела“ может считаться оконченной лишь тогда, когда вся русская социалистическая партия признает главной целью своих усилий создание социально-революционной организации в народной среде, причем требование политической свободы войдет, как составная часть, в общую сумму ближайших требований, предъявляемых этой организацией правительству и высшим классам. Другую часть этих требований составляет насущные экономические реформы, вроде изменения податной системы, введения правительственной инспекции на фабриках, сокращения рабочего дня, ограничение женского и детского труда и т.д., и т.д.» [П: I, 135 – 136],
– это ли не настоящая социал-демократическая программа? В сущности, первой программой социал-демократии в России надлежит считать именно это письмо Плеханова, где основные принципы намечены совершенно правильно, где впервые выставляется определенный минимум-программа европейского типа и где впервые Плеханов выступает как подлинный «социал-демократ».
Выше мы уже говорили, что российские чернопередельцы скоро начали сближаться с народовольцами и тем самым, следовательно, развивались в противоположном направлении. Достаточно будет привести один пример, чтобы убедиться в этом. Как известно, народовольцы считали еврейские погромы, разразившиеся в 1881 г. весной, за прелюдию широкой революционной вспышки и поэтому относились к ним с некоторыми даже ожиданиями.
«Черный Передел», издававшийся в России, в № 4 своем оценивает эти погромы точь-в-точь в том же духе. Корреспондент «С юга» Протопенко так прямо и оценивает:
«Я лично считаю еврейский разгром прелюдией к более серьезному и целесообразному народному брожению» [«Черный Передел», № 4, стр. 304.].
Как отнесся к этому же факту Плеханов? В письме к Лаврову он пишет:
«Как Вам понравилось избиение „жидов“ чуть ли не по всей матушке России? Все эти сцены положительно переносят воображение в Средние века» [Дейч, 87].
7
Еще значительно ранее того времени Плеханов начал изучение основных трудов Маркса и Энгельса.
П.Б. Аксельрод пишет в своих воспоминаниях:
«Я припоминаю, что уже летом 1880 г., когда я приезжал в Женеву… Я впервые увидел у него на столе раскрытую книгу Энгельса „Herrn Е. Dührings Umwälzung der Wissenschaft“, т.е. „Анти-Дюринг“».
8
В своем предисловии к запискам д-ра Васильева Плеханов совершенно справедливо отмечает, что эта вера в силу масс перешла к социал-демократам от народников:
«Когда начался у нас спор народников с социал-демократами, народники были искренно убеждены в том, что социал-демократы по своим стремлениям представляют прямую противоположность с ними. И несомненно, что в теории социал-демократ не имеет ничего общего с народником, но что касается практической деятельности, то социал-демократ вовсе не так далек от народника, как это могло казаться в пылу спора. У них есть одна общая черта, устанавливающая тесную связь между ними. И тот, и другой приурочивает все шансы своего успеха к самодеятельности массы; и тот, и другой твердо убежден в том, что его собственная работа имеет смысл только в том случае, если она будит массу. В этом отношении у народника гораздо больше общего с социал-демократом, чем, например, с „народовольцем“. И это слишком мало замечали до сих пор.
У тех народников, которые стали потом социал-демократами, указанная мною черта полностью перешла в их новое миросозерцание, несмотря на то, что теоретическое представление о массе подвергалось у них коренной переработке» [П: XXIV, 128].