Перевод не передали другому, он окончил его, и в марте был отправлен в набор. Вероятно, к весне относится и предисловие его к своему переводу, знаменитое в том отношении, что оно не ограничивалось формальными моментами, а представляло собою подлинный манифест молодого марксизма.
В нем уже даны элементы того, что через полтора года приняло форму гениального памфлета.
Оправдывая издание «Коммунистического Манифеста» именно к этому времени, когда
«вопрос о значении и задачах политической деятельности нашей партии становится жгучим практическим вопросом» [П: I, 150],
он далее продолжает:
«Взаимная зависимость и связь политических и экономических интересов трудящихся указаны в „Манифесте“ с полною ясностью. Авторы его сочувствуют „всякому революционному движению против существующих общественных и политических отношений“. Но, отстаивая ближайшие непосредственные цели всякого революционного движения, они в то же время не упускают из виду его „будущности“. Поэтому „Манифест“ может предостеречь русских социалистов от двух одинаково печальных крайностей: отрицательного отношения к политической деятельности, с одной стороны, и забвения будущих интересов партии – с другой. Люди, склонные к первой из упомянутых крайностей, убедятся в том, что „всякая классовая борьба есть борьба политическая“ и что отказываться от активной борьбы с современным русским абсолютизмом значит косвенным образом его поддерживать (курсив мой. – В.В.). С другой стороны, „Манифест“ показывает, что успех борьбы каждого класса вообще, а рабочего в особенности, зависит от объединения этого класса и ясного сознания им своих экономических интересов. От организации рабочего класса и непрестанного выяснения ему враждебной противоположности его интересов с интересами господствующих классов зависит будущность нашего движения, которую, разумеется, невозможно приносить в жертву интересам данной минуты» [П: I, 150 – 151].
Проблема организации самостоятельной политической партии пролетариата, следовательно, далеко не была плодом измышления нескольких людей, в один прекрасный момент почувствовавших, что они потерпели неудачу в своих объединительных стремлениях; наоборот, потребность эта назревала параллельно с ростом марксизма.
Я это особенно подчеркиваю, ибо до сих пор историки нашей партии склонны были рассматривать возникновение и рост заграничного русского марксизма независимо и оторванно от потребностей практического движения пролетариата. Мемуаристы изображают (точнее: склонны изображать) дело так, будто группа «Освобождение Труда» явилась, как результат интриг. Так же понимали дело народовольцы в ту эпоху, как это прекрасно видно из писем Тихомирова к Лаврову, которые Л. Дейч опубликовал в своем сборнике[11]. Если бы даже видимая сторона дела была и такая – и тогда это не означало бы ничего иного, как то, что всякое новое, выдвинутое жизнью, явление встречает упорное сопротивление уже существующей обстановки и после ряда безуспешных попыток примирить себя с существующим, втиснуть себя в действующие формы, вынуждено порвать с ними и создать себе новую, отвечающую своему новому содержанию, форму; участникам всей этой борьбы и проводникам новых идей вся борьба не может представляться иначе, как «склока», как «интриги». Дело историка найти подлинные социологические корни нового явления. В данном случае борьба Плеханова за право пролетариата организоваться в классовую партию – было ответом на непосредственный голос практической борьбы пролетариата.
Уже в начале 1882 года, по мнению Плеханова, было достаточно элементов к тому, чтобы заложить основание такой организации рабочего класса.
«Рабочие наших промышленных центров, в свою очередь, начинают „мыслить и стремиться к своему освобождению“. Несмотря на все преследования правительства, тайные социалистические организации рабочих не только не разрушаются, но принимают все более широкие размеры. Вместе с этим расширяется социалистическая пропаганда, растет спрос на популярные брошюры, излагающие основные положения социализма. Было бы очень желательно, чтобы имеющая возникнуть русская рабочая литература поставила себе задачей популяризацию учений Маркса и Энгельса, минуя окольные пути более или менее искаженного прудонизма» [П: I, 151].
Это пожелание тем более было своевременно, что народническая интеллигенция искала тем временем себе нового авторитета в лице Дюринга, а российские народники проповедовали нечто, имеющее много сходств с «искаженным прудонизмом».
При этом тут же он пускается на маленькую хитрость, которую не понимать было трудно, ибо она была очень наивной хитростью:
«Правда, у нас до сих пор еще довольно сильно распространено убеждение в том, что задачи русских социалистов существенно отличаются от задач их западноевропейских товарищей. Но, не говоря уже о том, что окончательная цель должна быть одинакова для социалистов всех стран, рациональное отношение наших социалистов к особенностям русского экономического строя возможно лишь при правильном понимании западноевропейского общественного развития. Сочинения же Маркса и Энгельса представляют собой незаменимый источник для изучения общественных отношений Запада» [П: I, 151].
Чтобы была понятна читателю вся наивность этой хитрости, напомню, что разговоры о том, что народникам всего лучше защитить свое народничество на основе учения Маркса, тогда были общими среди эмигрантов, и, в частности, сам Плеханов делал много попыток убеждать в этом своих противников. Плеханов рассказывает об этом в своей статье «Почему и как мы разошлись с редакцией „Вестника Народной Воли“» [П: XIII, 23 – 33] интересный эпизод, который происходил как раз той же весной 1882 г.; Плеханов рассказывает, что у них
«возникла надежда прийти к соглашению с „народовольцами“ на почве новой для нас тогда и все более увлекавшей нас теории научного социализма. Мы не упускали случая обратить внимание „народовольцев“ на ее преимущества, и хотя они, как и все наши российские „люди дела“, были довольно беззаботны насчет теорий, но самая их беззаботность позволяла нам ожидать, что они без большого труда отстанут от дурной привычки, усвоенной редакцией их газеты „Народная Воля“, превозносить Дюринга за счет Маркса.
– Скажите, почему вы хвалите Дюринга и порицаете Маркса? – спросил я весной 1882 г. одного из самых видных членов Исполнительного Комитета. – Неужели вы не видите, что Маркс гораздо основательнее Дюринга? – „Мы, собственно говоря, ничего не имеем против Маркса, – возразил мой собеседник, – но мы думаем, что наша программа больше подходит к учению Дюринга. А вы как полагаете?“ – Я ответил, что, по моему мнению, им выгоднее держаться за Маркса: „В этом случае вы сделаете только одну ошибку, именно при переходе от Марксова учения к своей программе; а держась за Дюринга, вы будете ошибаться на каждом шагу, потому что он сам целиком состоит из ошибок“» [П: XIII, 28].
Куда как утешительный для народовольцев аргумент!
Само собой разумеется, что увещевания ни к чему не привели, но за это вряд ли кто станет винить Плеханова.
Став окончательно на точку зрения научного социализма, совершенно естественно, первым импульсом он пытался повлиять на идейное лицо единственной тогда революционной организации, но столь же естественно было и вполне понятно то, что его постигла тут жестокая неудача на этом неблагодарном поприще.
Теоретическое развитие Плеханова на этом не остановилось. Он неустанно думал над актуальными проблемами революции в России: вопрос о государстве и его роли, федерализме и централизме, социализме и его отношении к политической борьбе, об общине и судьбах капитализма в России, – словом, став на точку зрения научного социализма, Плеханов переоценивал все ценности, как теоретические, так и практические, которыми гордился российский самобытный социализм.
11
«Группа Освобождение Труда», сб. I, под ред. Л.Г. Дейча, М. 1924 г.