Говоря все это, Плеханов ничуть не желает умалять значение Родбертуса-экономиста. Отзывы и противопоставления врагов
«не уменьшают заслуг самого Родбертуса и не мешают ему занимать одно из самых видных мест среди экономических писателей XIX века. Ставить его „выше Маркса и Энгельса“, конечно, невозможно… Факты не позволяют, следовательно, утверждать, что автор „Капитала“ заимствовал основные свои положения у Родбертуса. Они показывают, что Родбертус, Маркс и Энгельс одновременно выступили на литературное поприще, и что первый из названных писателей, с одной стороны, Энгельс и Маркс – с другой, уже с начала сороковых годов держались самостоятельных, имевших, правда, много общего, но во многом и расходившихся, теорий» [П: I, 220].
Эту мысль Плеханов в дальнейшем доказывает или, было бы вернее сказать, – пытается доказать, ибо окончательно вопрос об отношении Родбертуса к Марксу был решен Энгельсом, который выступил вооруженный фактами и цитатами.
Вопросом о том, как он справился с критикой учения Родбертуса, мы займемся ниже, но что очевидно – это то, что самая постановка вопроса обнаруживает в авторе прекрасную марксистскую подготовку, а вся статья, скажем забегая вперед, весьма солидные познания Маркса и превосходное умение владеть методом Маркса – что всего важнее. Было бы опрометчиво утверждать, что его марксизм этой эпохи был без изъянов. Наоборот, уже не говоря о том, что он только еще собирался отделаться от бакунизма в русских вопросах – и в западных делах у него было еще много изъянцев и недовершенных частностей. Впереди он имел еще много вопросов решать. В двух первых статьях это заметно значительно.
Чрезвычайно характерное обстоятельство, которое бросается в глаза очень легко – в первой статье особенно, но не без того и во второй – это то, что он еще плохо разбирает разногласия между Марксом и Энгельсом, с одной стороны, и Лассалем, – с другой. Феерические речи и героический образ великого трибуна сильно мешали ему видеть те теоретические разногласия, которые существовали между ним и великими учителями пролетариата, не давали ему возможности видеть то, что отделяло их.
Впрочем, такое преклонение перед Лассалем у него сохранилось значительное время. В 1887 г. появилась его брошюра «Ф. Лассаль», которая носит на себе все следы такого преклонения. Отметим еще, что «Родбертус» значительно смелее «Нового направления». Здесь уже твердое марксистское словоупотребление, последовательное проведение терминологии, ясно выражено желание не скрывать свое приверженство новому учению; в то время как в «Новом направлении» Плеханов нарочито избегает частого употребления имен Маркса и Энгельса и лишь в случаях самых необходимых прибегает к этому, – в «Родбертусе» все свои изыскания и возражения делает «от Маркса», не боясь ни упреков в «слепой вере», ни презрительных покачиваний головой со стороны какого-либо российского катедер-социалиста.
Над своим «Родбертусом» Плеханов работал зимой 1881 – 1882 годов. Выше я уже привел его извещение Лаврова о заказе статьи редакцией «Отечественных Записок». Рано зимой он пишет Лаврову:
«Недавно получил письмо от Михайловского, в котором он торопит меня со статьей» [Дейч, 91].
К концу этой зимы он пишет:
«Целые дни сижу я за своей статьей, встаю со стула совершенно усталый, а время отдыха я как-то не умею еще экономизировать, и оно пропадает даром, хотя и мог воспользоваться им для переписки со своими знакомыми» [Дейч, 94].
Такую большую спешку можно объяснить, как это и видно из вышеприведенного отрывка, исключительно соображениями практическими – нужны были деньги, это было время его наибольшей нужды, что нашло частое, может показаться даже слишком частое, отражение в его переписке с Лавровым.
В том самом письме, писанном ранней весною 1881 г., где он говорил о своей «несчастной привычке», – он пишет Лаврову, что его очень тревожит вопрос, куда он пошлет свою статью («Новое направление»), ибо в редакции петербургского «Слова»
«все какие-то перевороты и междоусобия, а вследствие этого, как и всегда бывает в таких случаях, экономический кризис. Я же, со своей стороны, находясь в состоянии хронического финансового кризиса, (курсив мой. – В.В.), очень рассчитываю на немедленное получение денег за статью» [Дейч, 86].
В октябре того же года, получив известие о том, что статья принята в «Отечественных Записках», Лавров пишет ему письмо с поздравлением, на что Плеханов отвечает письмом от 31/X, где, между прочим, говорит:
«Благодаря Вашей поддержке, я, быть может, получу возможность работать и развиваться, не имея в перспективе голодной смерти или задолжания без надежды уплаты» [Дейч, 88 (курсив мой. – В.В.)].
Получив от Михайловского гонорар в 500 фр., он озабочен их распределением между кредиторами:
«Получивши 500 фр., я должен уплатить свои долги, которых на мне больше, чем на русском государственном казначействе. Уплачивая же долги, я должен иметь в виду степень потребности в деньгах со стороны моих кредиторов, так как всех зараз уплатить мне невозможно (курсив мой. – В.В.).
Напишите мне, пожалуйста, Петр Лаврович, нужны ли Вам теперь деньги? Если да, я сейчас же Вам постараюсь выслать, если же нет, – уплачу другим. Да будьте, пожалуйста, без церемонии в этом отношении. Ведь я и без того слишком уже много злоупотреблял Вашей добротой. Кроме того, пришлите мне, пожалуйста, адрес Геринг» [Дейч, 90].
В начале следующего 1882 г., сообщая Лаврову о ходе своих литературных работ, Плеханов пишет:
«Здесь, в Кларане, я останусь еще на довольно продолжительное время. Опять застрял, опять могу сказать словами псалмопевца: „Окружили мя тельцы мнози и тучны“, т.е. мои кредиторы (курсив мой. – В.В.), опять надежда одна на „Отечественные Записки“» [Дейч, 94].
6/II он вновь пишет Лаврову:
«Многоуважаемый Петр Лаврович. Извините, что пишу на carte postale – не имею покупательной силы в данную минуту (курсив мой. – В.В.). Ваш совет „не забывать о деле“ пришел как нельзя более кстати, так как, торопясь окончить статью о Родбертусе, я отложил бы еще на некоторое время окончание перевода „Манифеста“. Для меня скорое окончание этой статьи было вопросом хлеба и средством поставить себя в такие отношения к своим близким, чтобы обо мне не спрашивала „между прочим Геринг“» [Дейч, 92 (курсив мой. – В.В.)].
И так все время, вплоть до конца 80-ых годов. Его письма к близким людям этой эпохи пестрят подобного рода жалобами[10].
Статья о Родбертусе вклинилась в его работу над переводом «Манифеста». Приступил он к переводу «Коммунистического Манифеста» ранней зимой 1881 – 1882 гг., но заказ на нее он получил уже к концу 1881 г.; в самом же начале организации Русской Социально-Революционной Библиотеки была намечена к переводу эта брошюра и поручена Плеханову; примерно к февралю он пишет Лаврову:
«Перевод „Манифеста“ я все еще не окончил. Дайте мне немножко управиться со статьей, и я очень скоро представлю Вам рукопись „Манифеста“. Я прошу Вас и все Собрание редакции Русской Социально-Революционной Библиотеки не выходить окончательно из терпения и повременить с „Манифестом“. Мне не хотелось бы передавать его в другие руки» [Дейч, 94].
6 февраля он пишет Лаврову, что
«ввиду того, что из-за меня остановилось дело, я оставляю на несколько дней Родбертуса и окончу перевод. Членам редакции Русской Социально-Революционной Библиотеки прошу Вас сообщить, что я не исполнил обещания относительно доставки перевода через полторы недели потому, что Родбертус отнял времени больше, чем я думал. Впрочем, если Собрание желает передать мой неоконченный перевод кому-нибудь другому, – пусть меня известят. Сознаю, что с таким неисправным товарищем, как я, вести дело неприятно» [Дейч, 92].
10
В этом смысле, быть может, самое характерное – письма В.И. Засулич к С. Кравчинскому («Группа Освобождение Труда», сб. I, под ред. Л.Г. Дейча), – в них что ни письмо, то настоящий стон от безденежья и нужды, в которой пребывали в 80-х годах члены группы, особенно Плеханов, который к тому же был очень болен. В.И. Засулич почти в каждом письме жалуется, и не столько за себя, сколько за «Жоржа».