Недиалектичность эту он находит много раз у Белинского во вторую эпоху его деятельности:
«По мере того, как внимание Белинского переходило от теории к практике, вопросы западноевропейской жизни все более и более вытеснялись из его поля зрения вопросами „расейской действительности“. А мы уже видели, что при анализе этой последней ему изменял (благодаря страшной неразвитости наших общественных отношений) диалектический метод, и он переходил на точку зрения субъективного исторического идеализма, т.е. именно на точку зрения просветителя».
В другом месте, говоря о том же Белинском, что он не мог решить той огромной теоретической задачи, которую он себе поставил, – применение диалектики к действительности, и, с другой стороны, не мог жить с николаевской действительностью в мире, – пишет:
«Ему пришлось обосновывать свою „идею отрицания“ другим и уже совсем не диалектическим путем: он стал выводить ее из отвлеченного понятия о человеческой личности, которую он считал нужным освободить „от гнусных оков неразумной действительности, мнения черни и предания варварских времен“. Но поскольку он искал опоры в этом отвлеченном понятии, постольку он из диалектика превращался в „просветителя“» [П: V, 327].
Таким образом читателю, я думаю, нетрудно будет согласиться со мной, что Г.В. Плеханов совершенно ясно и без всяких колебаний считает наиболее характерными для просветителя чертами их рассудочность, недиалектичность, отвлеченность мышления, совершенно неприкрытый идеализм в вопросах общественных и истории и как результат всего этого – утопизм в политических идеалах и представлениях. Таков просветитель, – тот самый просветитель, который в шестидесятых годах был в России властителем дум; лучшими и крупнейшими представителями русского просветительства являются Н.Г. Чернышевский, Н.А. Добролюбов и др.; крайним крылом – настоящим enfant terrible – нашего просветительства был Д.И. Писарев, но и этот гениальный юноша, приводивший в ужас многих и многих либеральных людей и умеренных «подданных благословенного царя», не без большого основания считал себя учеником школы Белинского.
Просветительство так неразрывно связано с этой эпохой и с этим кругом идей, понятий и представлений, что безнаказанно это понятие применить к другим эпохам и другим деятелям с подчас диаметрально противоположными во многом воззрениями нельзя.
Но многие не желают считаться с этим установившимся вполне в марксистской литературе понятием.
Напрасно. Всякое отступление от этого вполне точного, понятного и определенного по смыслу термина к ничего не выражающим общим положениям лишь путает без нужды вопрос, затрудняет дело исследователя, сугубо затрудняет читателю понимание вопроса.
Плеханов особенно настойчиво и часто выдвигает это понимание потому, что оно, во-первых, хорошо характеризует мировоззрение целой полосы в истории и ее мыслителей, во-вторых, чрезвычайно выпукло и наглядно показывает отличие марксова мировоззрения от до него господствовавших. Но что, по-моему, не менее важно, это то, что в просветительстве Плеханов видел нечто, противоположное ему.
Такое понимание имеет и другое очень большое удобство: оно показывает, что внес в русскую общественную мысль Плеханов: его появление было отрицанием просветительства, он был антитезой просветительства.
Объявить, что Плеханов был просветителем, хотя бы лучшим из числа их, это значит не понимать того основного, что внес Плеханов в русскую общественную мысль.
Это ни в коей мере не должно быть понятно в том смысле, будто я предрешаю вопрос о том, как много и как часто он ошибался в том или в другом частном вопросе: если бы даже и были правы противники излагаемого мною взгляда на просветительство, что Плеханов при решении ряда вопросов не обнаружил должной доли диалектичности, что при решении некоторых проблем он выказал себя рационалистом, то и тогда он ни в какой мере не был бы просветителем: он был представителем (и последовательным представителем) мировоззрения, которое выступило как прямое отрицание просветительства как в международном рабочем движении, так в особенности у нас.
3.
Но если родоначальником просветительства в России был Белинский, то величайшим представителем его был Н.Г. Чернышевский; разумеется, он с не меньшим, чем Белинский, правом может быть назван предшественником Плеханова, оказавшим на него исключительно большое влияние.
Если пытаться проследить судьбу тех идей, которые Белинский мучительно, но безрезультатно пытался разрешить, то следует отметить, что они вновь, и на этот раз более успешно, были выдвинуты уже в 60-х годах и никем иным, как Н.Г. Чернышевским.
Общественные отношения значительно изменились, подземная работа «крота истории» поставила Россию перед необходимостью перехода к новым экономическим порядкам – к буржуазно-товарному строю, что создало в передовых слоях разночинной интеллигенции, несомненно, отражавшей интересы этого грядущего нового общественного порядка, прекрасную почву для восприятия передовых идей западноевропейской мысли.
Для преодоления идеологической косности, предрассудков, чтобы устранить все, что освящало прошлое, чтобы выработать в интеллигенции навыки к точному и конкретному, к практике, – нужен был материализм. Поэтому фейербахианство, которое в сороковых годах не было должным образом оценено, в 60-х стало господствующим среди передовой интеллигенции.
Белинский, который к концу жизни пришел к фейербахианству, был бы одинок, в качестве материалиста, как, несомненно, одинок был он и в своем «социализме», а Чернышевский именно благодаря своему утопическому социализму и фейербахианскому материализму был спустя несколько лет после Белинского властителем дум.
Величайшая заслуга Чернышевского, как предшественника Плеханова, заключается именно в последовательном фейербахианстве, в систематической проповеди материализма.
Но и у Н.Г. Чернышевского общественный идеал не поднялся до уровня науки. В его лице он сделал огромный шаг вперед, но это не была наука. Чернышевский был самый типичный просветитель, что было обусловлено недостаточным развитием общественных отношений, слабой классовой дифференциацией общества, тем «сплошным бытом», который долгое время еще после того держал революционную мысль в оковах антинаучных утопий.
Плеханов относился к Чернышевскому с благоговейным уважением.
Лучшая работа о Чернышевском написана им, но он не мог не видеть вместе с тем в нем просветителя, поэтому его оценка Чернышевского и является ответом на вопрос о том, почему и в какой мере последний явился необходимым звеном в развитии общественного идеала, в чем он был предшественником «русского» марксизма.
«Я защищаю все его философские взгляды, за исключением его взгляда на диалектику, – говорит Плеханов, определяя свое отношение к Н.Г. Чернышевскому, – я считаю в высшей степени важными и замечательными некоторые тезисы из его диссертации об „Эстетическом отношении искусства к действительности“, но я отвергаю ту точку зрения, с которой он смотрит почти всегда, – читатель увидит, однако, что я нахожу и тут блестящие исключения, – на историю и на политическую экономию. Иначе и быть не может. В философии Чернышевский явился верным последователем Фейербаха, материалистическое учение которого было очень близко к учению французских „просветителей“ оттенка Дидро (последней манеры). В эстетике он продолжал оставаться материалистом, хотя ему и не удалось поставить эстетику на материалистическую основу, вследствие указанных в моей книге важных пробелов в фейербаховом материализме. Что же касается общественной жизни и ее истории, то он, – опять-таки совершенно подобно всем великим деятелям „просветительных“ эпох, – смотрел на них, как идеалист, что опять объясняется у меня некоторыми недостатками материалистического учения Фейербаха» [П: V, 130].