«Для нас, революционеров, не желающих более сносить несчастий народа, не могущих долее терпеть своего позорного рабского состояния, для нас, не затуманенных метафизическими бреднями и глубоко убежденных, что русская революция, как и всякая другая революция, не может обойтись без вешания и расстрела жандармов, прокуроров, министров, купцов, попов, – словом, не может обойтись без „насильственного переворота“, – для нас, материалистов-революционеров, весь вопрос сводится к приобретению силы власти, которая теперь направлена против нас».
«Нужно захватить власть и превратить консервативное государство в государство революционное».
Когда же это надлежит сделать? Какие требуются условия для успешного захвата власти?
Самое подходящее время именно семидесятые годы, пока государство в России еще недостаточно окрепло, пока «огонь экономического прогресса» не подточил окончательно основы народной жизни. Развитие буржуазных отношений каждым своим успешным шагом прибавляет новых врагов к числу имеющихся, – нужно спешить с захватом власти.
«Теперь или очень не скоро, быть может, никогда!»
Могут возразить ткачевцу, что народные массы не готовы к тому, – но такой аргумент может лишь вызвать презрительную усмешку: народные массы никогда не могли и не смогут осуществить сами в жизни идеи сознательной революции.
«Великую задачу нашей революции могут осуществить только люди, понимающие ее и искренне стремящиеся к ее разрешению, т.е. люди умственно и нравственно развитые, т.е. меньшинство»;
и единственно доступное меньшинству средство борьбы – это заговор, а не централистическая революционная деятельность, ставящая себе непосредственные задачи, вроде бакунистской организации бунтов.
Такая теория на первый взгляд может показаться антибакунистской. Однако во многом, если не во всем, Ткачев исходил из идей Бакунина. На самом деле его боязнь развития капитализма была основана на мысли о существовании в русском народе элементов социализма.
«У нас нет городского пролетариата, – это, конечно, верно; но зато у нас совсем нет буржуазии. Между страдающим народом и угнетающим его деспотизмом государства у нас нет никакого среднего сословия; наши рабочие должны будут бороться лишь с политической силой, – сила капитала находится у нас еще в зародыше».
«Наш народ невежествен, – это также факт. Но зато он в огромном большинстве случаев проникнут принципами общинного владения; он, если можно так выразиться, коммунист по инстинкту, по традиции».
«Отсюда ясно, что, несмотря на свое невежество, народ наш стоит гораздо ближе к социализму, чем народы Запада, хотя они и образованнее его».
От этого рассуждения Ткачева на версту несет настоящим бакунизмом.
Или мысль, например, подобно следующей:
«Наш народ привык к рабству и повинению, – этого также нельзя оспаривать. Но вы не должны заключать отсюда (пишет он Энгельсу), что он доволен своим положением. Он протестует, непрерывно протестует против него. В какой бы форме ни проявлялись эти протесты, в форме ли религиозных сект, называемых расколом, в отказе ли от уплаты податей, или в форме восстаний и открытого сопротивления власти, – во всяком случае, он протестует, и по временам очень энергично».
Это ли не почти дословное повторение мысли Бакунина о том, что «русский народ может похвастаться чрезмерной нищетой, а также рабством примерным»?
«Страданиям его нет числа, – писал Бакунин, – и переносит он их не терпеливо, а с глубоким и страстным отчаянием, выразившемся уже два раза исторически, двумя страшными взрывами, бунтом Стеньки Разина и пугачевским бунтом, и не перестающим поныне проявляться в беспрерывном ряде частных крестьянских бунтов».
Одновременно много черт, отличающих Бакунина от его смелого и последовательного «ученика», и прежде всего, конечно, то, что в Бакунине еще осталось нечто от Гегеля, в то время, как Ткачев чрезвычайно упрощен и мыслит прямолинейно и дубовато. Он не признает никакой диалектики, и раз усвоенную мысль он развивает последовательно до конца, т.е. до абсурда.
Кроме этого, их отличает и нечто другое; как я сказал, в отличие от Бакунина, Ткачев признавал политическую борьбу и придавал ей огромное значение; оно было обусловлено различным их отношением к государству, хотя, как читатель мог убедиться из приведенных нескольких цитат, он не смог и не в силах был свести концы с концами – связать политическую борьбу с социализмом. Старое противопоставление политики социализму осталось в полной силе.
5.
Народовольцы, против которых была направлена вся борьба молодого марксизма, представляли собой смесь старого бакунизма с ткачевским якобинством.
В первом же номере «Народной Воли» передовая заявляла:
«Нам кажется, что одним из важнейших чисто практических вопросов настоящего времени является вопрос о государственных отношениях. Анархические тенденции долго отвлекали и до сих пор отвлекают внимание наше от этого важного вопроса» [Литература НВ, 6][37].
Для первого раза это заявление было чрезвычайно знаменательное. Отказ от анархизма, разумеется, был большим шагом вперед. Но было ли это действительно отказом? Борьба за народовольчество, которая теперь становится в порядок дня, имеет совершенно определенный смысл:
«Правительство объявляет нам войну, хотим мы этого или не хотим, – оно нас будет бить. Мы, конечно, можем не защищаться, но от этого, кажется, никто еще никогда не выигрывал. Наш прямой расчет – перейти в наступление и сбросить с своего пути это докучливое (! В.В.) препятствие».
«…Необходимо обуздать правительственный произвол, уничтожить это нахальное вмешательство в народную жизнь и создать такой государственный строй, при котором деятельность в народе не была бы наполнением бездонных бочек Данаид» [Литература НВ, 7].
С этой стороны, у народовольцев, действительно, исчезли анархические тенденции, они твердо стали на путь политической борьбы. Возражая ходячим предрассудкам против политической борьбы, передовик «Народной Воли» пишет:
«Мы думаем совершенно наоборот. Именно, устранившись от политической деятельности, мы загребаем жар для других, именно, устранившись от политической борьбы, мы подготовляем победу для враждебных народу элементов, потому что при такой системе действий просто дарим им власть, которую обязаны были бы отстоять для народа. Но предрассудки рушатся под давлением фактов, и живая партия действия не может долго оставаться во власти книжной теории» [Литература НВ, 8].
Совершенно правильно. Книжная теория оказалась вдребезги раскритикованной жизнью, что ни в коей мере не означает, что сама Народная Воля не находится под гипнозом той же самой книжной теории.
Передовая статья № 2 «Народной Воли» представляет собою удивительный образец того, как на народовольцев постепенно начало оказывать сильное влияние настроение Ткачева:
«История создала у нас на Руси две главные самостоятельные силы: народ и государственную организацию. Другие социальные группы и поныне у нас имеют самое второстепенное значение» [Литература НВ, 39].
«Самостоятельное значение нашего государства составляет факт чрезвычайно важный, потому что, сообразуясь с этим, деятельность социально-революционной партии в России должна принять совершенно особый характер» [Литература НВ, 41].
Какой же именно характер? К чему должна сводиться задача социально-революционной партии?
«Ниспровержение существующих ныне государственных форм и подчинение государственной власти народу, – так определяем мы главнейшую задачу социально-революционной партии в настоящее время, задачу, к которой невольно приводят нас современные русские условия» [Литература НВ, 39].
37
Я цитирую по изданию 1907 года, легальному, по полному и без цензурных купюр: К-во «Борьба и Право», Москва, цена 2 руб. Тип. А.П. Поплавского.