При подобном обсуждении вопроса статика общественных явлений была бы заменена их динамикой, какими они становятся; процесс русской жизни, а не ее картина, – вот что должно было стать предметом исследований политического деятеля-народовольца.
Революционный опыт отвел народовольческую практику далеко в сторону от народнической, однако народовольцы, как мы говорили выше, считали себя в теории ортодоксальными народниками, и это не могло не создавать жесточайших противоречий в их программе. Если из старой народнической теории о самобытных путях русского социализма народники выводили теорию отрицания политической борьбы, то из того же учения народовольцы-террористы выводили, что
«самобытность русского общественного развития именно в том и заключается, что экономические вопросы решались и должны решаться у нас путем государственного вмешательства» [П: II, 41].
Сгладить вопиющие противоречия программы Народной Воли можно было, лишь выдумывая себе все новые и новые фикции. Что такое, как не фикция, знаменитое утверждение народовольцев о том, что в будущем Учредительном Собрании при всеобщем избирательном праве 90% депутатов будут сторонники социальной революции? Эти фикции поддерживали энергию борцов, будили критическую мысль, но разве они могли выдержать малейшее прикосновение логики? Не выдержит и другой, самый большой фантастический элемент, называемый «захватом власти временным революционным правительством», ибо, ведь, подобная постановка вопроса совершенно несомненно изолирует революционеров от общества, которых «красный призрак» пугает, но тогда
«настолько ли велики эти силы, чтобы не рискованно было отталкивать от себя такого союзника? Могут ли наши революционеры действительно захватить в свои руки власть и удержать ее хоть на короткое время, или все толки об этом представляют собой не что иное, как выкраивание шкуры зверя, не только еще не убитого, но, по обстоятельствам дела, и не подлежащего убиению? Вот вопрос, который становится в последнее время злобой дня революционной России» [П: II, 76].
Речь идет не о самом захвате власти, – принципиально против этого акта революционной партии нельзя иметь ничего, но для этого необходим целый ряд условий, которых не имеется в России 80-х годов.
«Мы должны сознаться, что отнюдь не верим в близкую возможность социалистического правительства в России» [П: II, 78],
– говоря это, Плеханов ясно указывает, до какого предела может идти сегодня реалистическая революционная политика, не зараженная фантазиями. Таким образом другой, не менее важной, фикцией является вера в единовременность политической и экономической революций, понимая под этим организацию общества на основе социалистического хозяйствования. Но
«социалистическая организация производства предполагает такой характер экономических отношений, который делал бы эту организацию логическим выводом из всего предыдущего развития страны» [П: II, 79].
Такова ли логика развития России, – отсталой, с полукрепостническими отношениями в деревне, с еще не изжитыми остатками феодальных зависимостей? Россия, промышленно абсолютно не развитая, не имеет в самой ограниченной мере тех основ, из коих вытекал бы социализм. И именно потому, что нет соответствующей посылки, революционное правительство должно было бы на старой основе строить новое социалистическое хозяйство.
«И на этой-то – узкой и шаткой – основе здание социалистической организации будет строиться руками правительства, в которое войдут: во-первых, городские рабочие, пока еще мало подготовленные к такой трудной деятельности; во-вторых, представители нашей революционной молодежи, всегда остававшейся чуждой практической жизни, и, в-третьих, „офицерство“, в экономических познаниях которого весьма позволительно усомниться. Мы не хотим делать весьма вероятного предположения относительно того, что, рядом со всеми этими элементами, во временное правительство проникнут и либералы, которые будут не сочувствовать, а мешать социально-революционной „постановке партионных задач“. Мы предлагаем читателю взвесить лишь выше перечисленные обстоятельства и затем спросить себя: много ли вероятности успеха имеет „экономический переворот“, начавшийся при этих обстоятельствах? Точно ли выгодно для дела социалистической революции существующее ныне „соотношение политических и экономических факторов на русской почве“?» [П: II, 79 – 80].
Несомненно, нет. Эта фикция есть прямой показатель и результат влияния анархических учений и идеалов, доведенных программой Исполнительного Комитета до конца, до завершения.
Не менее фантастическим должен показаться и самый захват власти, который при той ситуации, о которой достаточно говорилось выше, мог вылиться лишь во временную авантюру.
Но, критикуя народовольцев, Плеханов параллельно выдвигал свое понимание вопроса, и мы попытаемся в не полемической, догматической форме изложить его воззрения на этот вопрос.
2.
Если заговор с целью захвата власти революционной партией представляет собой наименее выгодную форму борьбы за экономическую революцию, то что же является кратчайшим и выгоднейшим путем?
– Классовая борьба, – отвечает Плеханов.
Господствующий класс во всякой стране всегда стремится приспособить общественную организацию к интересам и защите своего господства. До тех пор, пока господствующий класс – носитель прогрессивных общественных идеалов, общественные организации его будут удовлетворять требованиям социального развития. Но в жизни общества возникают новые прогрессивные элементы; эти новые производительные силы сталкиваются с общественными институтами, и класс, который вчера еще представлял собой прогрессивное явление, сегодня заклятый враг всякого прогресса.
«Политическая власть сделается в его руках самым могучим орудием реакции» [П: II, 56].
Таким образом представители угнетенного класса должны выбить из рук господствующего класса это страшное орудие.
«Сама логика вещей выдвинет их на путь политической борьбы и захвата государственной власти, хотя они и задаются целью экономического переворота» [П: II, 56 – 57].
Самая борьба протекает с огромным напряжением и через многие частичные победы и завоевания, пока,
«пройдя суровую школу борьбы за отдельные клочки неприятельской территории, угнетенный класс приобретает настойчивость, смелость и развитие, необходимые для решительной битвы. Но, раз приобретя эти качества, он может смотреть на своих противников, как на класс, окончательно осужденный историей; он может уже не сомневаться в своей победе. Так называемая революция есть только последний акт в длинной драме революционной классовой борьбы, которая становится сознательной лишь постольку, поскольку она делается борьбой политической» [П: II, 58 – 59].
Таким образом вне политической борьбы, которая есть та же классовая борьба, нет иных путей к экономической революции.
«Экономическое освобождение рабочего класса может быть достигнуто путем политической борьбы, и только путем политической борьбы» [П: III, 89].
Само по себе противопоставление социализма политической борьбе – нелепость, ибо
«социализм – это та же политика, но только политика рабочего класса, стремящегося к своему экономическому освобождению. Политика рабочего класса немедленно становится социализмом, когда рабочий класс сознательно задается такой целью и сообразно с нею организуется в особую партию. Поэтому понимающий человек может и должен противополагать не социализм политике и не политику социализму, а политику рабочего класса – политике буржуазии, политику эксплуатируемых – политике эксплуататоров (курсив мой. – В.В.). Такое противоположение имеет глубокий смысл, так как оно основывается на борьбе интересов в современном обществе» [П: III, 89].
«Там, где интересы общественных классов до такой степени противоположны и враждебны, как враждебны и противоположны интересы рабочих и предпринимателей, уступки могут быть вынуждены только силой, политическая же борьба представляет собой наиболее производительную затрату сил всякого данного класса, не исключая и класса рабочих» [П: III, 90 (курсив мой. – В.В.)].