Каждый наш успех в этом деле будет новым поражением царизма. Смысл политической борьбы, ее цель – в этом, а не в чем ином.
Еще до 900-х гг. с политической борьбой связаны понятия заговоров, убийств, террора и т.д. Но
«заговоры, кинжалы, взрывчатые вещества, баррикады и манифестации, – все это не более, как приемы политической борьбы, очень полезные и даже вполне неизбежные при известных обстоятельствах, но вовсе не исключающие возможности, пользы и даже полной неизбежности других приемов при других обстоятельствах. Сущность политической, как и всякой другой, борьбы заключается в том, что каждая из борющихся сторон старается разрушить или хотя бы только ослабить силы, поддерживающие существование другой. Тот или иной прием хорош лишь постольку, поскольку он служит для достижения этой цели» [П: XII, 86].
С этой единственно революционной точки зрения понятно, что всякий успех в деле приведения сознания рабочего класса в соответствие с его бытием и его задачами всего вернее разрушает здание абсолютизма, а тем самым является и самым страшным оружием против него.
Но на этом основании никак не следует обвинять Плеханова в том, будто он является сторонником исключительно борьбы живым и печатным словом.
«Я безусловно настаиваю только на необходимости политической борьбы, а вопрос об ее приемах всегда был и останется для меня вопросом целесообразности. Приемы эти определяются общим состоянием страны, соотношением существующих в ней общественных сил и, – главное – степенью политического развития рабочих. Чем дальше уйдет это развитие, тем разнообразнее будут становиться приемы нашей политической борьбы с правительством. Теперь мы боремся преимущественно посредством живого и печатного слова. Но именно потому, что эти приемы борьбы в высшей степени целесообразны; именно потому, что они хорошо влияют на политическое развитие рабочих, у нас становится возможным употребление в дело нового, могучего приема – демонстрации. События, имевшие место в Харькове весной нынешнего года, может быть, знаменуют собою начало новой эпохи в истории нашей борьбы. В течение этой эпохи еще более разовьется политическое сознание рабочего класса, т.е., следовательно, еще более возрастут наши силы, и тогда… Но зачем забегать вперед: довлеет дневи злоба его» [П: XII, 89 – 90].
С другой стороны, и утверждение экономического направления, будто политическая борьба должна вестись пролетариатом, как классом, достигшим известной высоты развития, – неверное утверждение, чреватое явными оппортунистическими выводами.
«Я же думаю, что политическая борьба должна быть немедленно начата нашей партией, которая представляет собой передовой отряд пролетариата, – его наиболее сознательный и революционный слой, – и что политическая борьба нашей партии явится одним из самых могучих факторов дальнейшего развития рабочего класса» [П: XII, 90].
Понадобилось очень мало времени для того, чтобы сама жизнь показала всю правоту позиции Плеханова.
Спустя несколько месяцев после этой статьи повторились и далее, не прекращаясь, ширились демонстрации, и всеобщая политическая активность пролетариата заставила даже экономистов заговорить о политической борьбе, и Плеханов не без законной гордости пишет:
«Давно ли люди, мнившие себя опытными „практиками“, старались убедить „теоретиков“ в том, что „толковать рабочей массе в России об уничтожении капитализма, о социализме, наконец, об уничтожении самодержавия – вообще нелепость“, и резко порицали группу „Освобождение Труда“ за то, что она, будто бы, хотела „взять самодержавие на уру“» [П: XII, 188].
Но если приемы политической борьбы определяются состоянием страны, то каковы должны быть они в России начала 900-х гг.? Кто должен вести ее, что может революционное движение выставить против самодержавия? В статье своей «Что же дальше?» Плеханов пишет:
«Самодержавию царя соответствует самодержавие его министров, а самодержавие его министров естественно дополняется самодержавием прочей чиновной братии. И ни одна из этих эманаций „излюбленного монарха“ не думает отрекаться от принадлежащей ей частицы абсолютизма. Если наше общество хочет самодеятельности, то ему надо вырвать ее: выпросить ее невозможно» [П: XII, 152].
Совершенно правильно; но тогда встает вопрос о той силе, которая должна вырвать у царизма политические права, ибо совершенно бесспорно, что
«политические отношения определяются отношением сил» [П: XII, 152].
Вопрос политического освобождения России есть, таким образом, несомненно вопрос силы. Если это так, – а это несомненно так, – то ясно, что тот,
«кто не содействует, тем или другим способом, росту силы, способной положить конец существующему у нас порядку вещей, тот ровно ничего не делает для освобождения своей родины. А кто, по той или другой причине, хотя бы, например, по причине неумения или нетерпения, препятствует росту этой силы, тот совершает тяжкий, хотя, может быть, и невольный грех против свободы» [П: XII, 153].
Но где искать эту силу?
«Наша сила есть сила трудящейся и эксплуатируемой массы и прежде всего – пролетариата. Как я уже сказал, общество может приобрести силу и политическое значение лишь в той мере, в какой оно будет содействовать росту и торжеству революционной энергии рабочего класса. Революционная же энергия рабочего класса достигнет наибольшего напряжения лишь тогда, когда он ясно увидит нашу конечную цель: социальную революцию, полное уничтожение эксплуатации трудящихся. Вот почему наше превращение в ручных будто-бы-марксистов было бы очень невыгодно для нас даже с точки зрения нашей ближайшей политической цели, не говорю уже об огромнейшей невыгоде его с точки зрения будущности русского рабочего движения. И вот почему о таком превращении не может быть и речи. Мы будем поддерживать всякое движение, направленное против существующего порядка вещей. Но мы ни на минуту не перестанем вырабатывать в умах рабочих ясное представление о нашей конечной цели. Мы хотим, чтобы борьба с царизмом служила для пролетариата школой, всесторонне развивающей его классовое самосознание» [П: XII, 164].
Всякую борьбу с успехом может вести лишь организованная сила, поэтому
«создание крепкой, стройной, единой и нераздельной организации русских социал-демократов составляет теперь самую насущную изо всех стоящих перед нами ближайших практических задач. Отсутствие такой организации уже нанесло нам очень много вреда. Оно помешало нам всесторонне использовать волнения текущего года в интересах нашего движения» [П: XII, 165].
Жизнь опередила социал-демократию, она выдвинула задачи, выполнение которых требует значительно больше организованности, чем это представляла социал-демократия. Иные при этом говорят:
«Нашей партии очень трудно организоваться потому, что она, постоянно находясь под неприятельским огнем, постоянно несет тяжелые потери. И это, конечно, верно. Но, с другой стороны, неприятельский огонь страшен для нее потому, что она не организована. Тут заколдованный круг, из которого можно выйти лишь энергичным усилием воли. Пусть наша партия организуется. Организация, как хороший земляной окоп, прикроет ее от неприятельского огня и низведет ее потери до возможного минимума.
А эти потери теперь в самом деле огромны, и притом их вредное влияние быстро растет по мере того, как умножаются и усложняются ее практические задачи» [П: XII, 166].