«Я высказываюсь за резолюцию Старовера и против резолюции Плеханова и Ленина. Первая ставит вопрос на деловую почву, в то же время оттеняя наш принципиальный антагонизм с либералами. Вторая, дав правильную формулировку нашего принципиального отношения к буржуазии, кончает мизерным выводом: надо разоблачать одного литератора. Не будет ли это идти „на муху с обухом“? Съезд представителей русского пролетариата сводит свое отношение к либеральной буржуазии на отношение к одному писателю!» [II: 402]
Чрезвычайно интересен ответ на это Плеханова:
«Наша резолюция имеет в виду не „Освобождение“, а определенное либеральное течение, органом которого служит „Освобождение“, – другого же течения нет. Отношение рабочих к этому направлению должно быть ясно и определенно. В резолюции Старовера как раз нет общего принципа, и обращается главным образом внимание на возможное соглашение, как будто такое соглашение стоит на очереди, чего еще нет» [П: XII, 425 (курсив мой – В.В.)].
Выступавший затем Старовер доказывал, что теперь важно установить, что объединяет, «на каких условиях возможно соглашение», ибо «оно (соглашение. – В.В.) на очереди», и в качестве примера сослался на студенческое движение и на возможность земского демократического движения.
На это Ленин совершенно резонно ответил ему:
«Резолюция Старовера будет понята неправильно: студенческое движение и „Освобождение“ – две вещи различные. Одинаковое отношение к ним будет вредно. Имя Струве слишком известно, и рабочие знают его. Тов. Старовер думает, что надо дать определенную директиву; по-моему, нам нужно определенное принципиальное и тактическое отношение» [Л: 7, 311].
Но съезд был усталый (это было уже 37-е заседание!), все вопросы комкались, был скомкан и этот крайне интересный принципиальный вопрос, два решения которого намечали ту самую новую межу, по которой должен был пройти вскоре же принципиальный раскол – спор о тактике партии в земской кампании был принципиально продолжением этого смятого спора. Плеханов был во главе левых, Плеханов придавал глубоко принципиальное значение этому разногласию; а не прошло и одного года, как он сам пытался собственноручно свести к минимуму разногласие, а обе резолюции рассматривать как взаимно дополняющие.
То, что мы хотели доказать, читатель, вероятно, вывел сам из всего того материала, который мы привели выше. Начиная с первых шагов своей социал-демократической, революционно-марксистской деятельности, Плеханов в числе других вопросов дал подлинно революционное решение и по занимаемому нас вопросу; постановления II съезда и формула нашей программы – прямой и непосредственный вывод из всего того, что Плеханов писал по этому вопросу.
Непрерывно на протяжении двадцатилетней революционной борьбы Плеханов уточнял и заострял свою основную мысль, представлявшую собой приложение к русским условиям мыслей Маркса.
Выработанное таким образом воззрение Плеханова целиком вошло в сокровищницу коммунистической мысли.
д.
Пролетариат и мелкобуржуазная демократия
(крестьянство и интеллигенция)
Но если либеральная буржуазия занимала такое большое место в политических расчетах Плеханова, то крестьянство, наоборот, было им недооценено, во всяком случае из всех общественных классов, которыми рабочему классу надлежало руководить, и над которыми рабочий класс должен был быть гегемоном, крестьянство занимало в его расчетах незаслуженно малое место.
Объясняется это рядом причин. Во-первых, это было реакцией против непомерного увлечения крестьянством народников и либералов, во-вторых, – и это очень важно отметить, – крайне медленный процесс разложения сельской общины, с одной стороны, и оптимистические предположения о сроке русской революции – с другой, давали мало оснований надеяться, что крестьянство к моменту революции будет достаточно политически зрело, и затем западноевропейский пример, где крестьянство нередко выступало как реакционная сила, – все эти причины в совокупности мешали Плеханову с надлежащей объективностью оценивать роль крестьянства в предстоящей революции.
Однако было бы большой ошибкой на этом основании утверждать, что Коммунистическая Партия в огромном наследстве, которое она получила от Плеханова, не имела ничего по вопросу о крестьянстве.
И по вопросу о крестьянстве мы от Плеханова получили много чрезвычайно ценных мыслей и суждений, которые в последующем ходе революции вошли целиком в наше большевистское построение, послужили основой нашего большевистского учения. Во всяком случае теоретически Плеханов защищал тот ортодоксально-марксистский взгляд, который лег в основу учения Ленина о крестьянстве.
Уже с первых шагов марксизма в России враги его бросали ему упрек в том, будто он не придавал никакого значения крестьянству: метафизику, каковыми были и народники и либералы, очень не трудно было из утверждений Маркса сделать ряд выводов, нелепость которых для марксиста не подлежит сомнению. Так, например, из утверждения марксистов, что община разлагается, выбрасывая при этом из деревень пролетаризованную бедноту, служащую резервом для промышленности, постоянный резерв – из которого рекрутируется рабочий класс, – враги марксизма делали вывод, будто марксисты учат, что социалисты в среде крестьянства не встретят поддержки до момента, когда крестьянин не превратится в безземельного крестьянина.
Нелепость подобного «вывода» очевидна, ошибка заключается в том, что смешивается в одну кучу неизбежный процесс пролетаризации части крестьянства с сословно-классовыми интересами крестьянства, которые действуют параллельно с процессом экономической дифференциации крестьянства под влиянием возникновения и развития в стране капитализма; осознание своих сословно-классовых интересов хозяйственно-устойчивыми крестьянами-собственниками, противоречие их с существующими порядками и остатками феодализма, не явились непосредственно и прямо следствием процесса развала общины… Отвечая на подобные умозаключения, Плеханов справедливо отмечает:
«Мы думаем, что – в общем – русское крестьянство отнеслось бы с большой симпатией ко всякой мере, имеющей в виду так называемую „национализацию земли“. При возможности сколько-нибудь свободной агитации в его среде оно отнеслось бы с сочувствием и к социалистам, которые не замедлили бы, разумеется, внести требование такого рода мер в свою программу. Но мы не преувеличиваем сил наших социалистов и не игнорируем тех препятствий, того сопротивления среды, с которыми им неизбежно придется считаться в своей деятельности. Поэтому, и только поэтому, мы думаем, что им следует, на первое время, сосредоточить главное свое внимание на промышленных центрах. Современное сельское население, живущее при отсталых социальных условиях, не только менее промышленных рабочих способно к сознательной политической инициативе, но и менее их восприимчиво к движению, начатому нашей революционной интеллигенцией. Ему труднее усвоить социалистические учения, потому что условия его жизни слишком непохожи на условия, породившие эти учения. К тому же, крестьянство переживает теперь тяжелый, критический период. Прежние „старо-дедовские устои“ его хозяйства рушатся, „сама несчастная община дискредитируется в его глазах“…; новые же формы труда и жизни еще только складываются, и этот сознательный процесс обнаруживает наибольшую интенсивность именно в промышленных центрах. Как вода, размывая и разрушая одну часть почвы, образует в других местах новые осадки и отложения, так процесс русского социального развития образует новые общественные формации, разрушая вековые формы отношения крестьян к земле и друг к другу. Эти новые общественные формации носят в себе зародыши нового общественного движения, которое одно только и может положить конец эксплуатации трудящегося населения России» [П: II, 87].