Этого не могли понимать народовольцы, им совершенно не была доступна мысль о том, что одному только рабочему классу в современном обществе под силу решать социальный вопрос. Для них самый захват был нужен для того, чтобы уничтожить преграды к установлению анархического общества в то время, как перед пролетариатом, захватившим власть, встанут совершенно иные задачи.
«Понявший условия своего освобождения и созревший для него пролетариат возьмет государственную власть в свои собственные руки, с тем, чтобы, покончивши с своими врагами (курсив мой. – В.В.), устроить общественную жизнь на началах не анархии, конечно, которая принесла бы ему новые бедствия, но пан-архии, которая дала бы возможность непосредственного участия в обсуждении и решении общественных дел всем взрослым членам общества. До тех же пор, пока рабочий класс не развился еще до решения своей великой исторической задачи, обязанность его сторонников заключается в ускорении процесса его развития, в устранении препятствий, мешающих росту его силы и сознания, а не в придумывании социальных экспериментов и вивисекций, исход которых всегда более чем сомнителен» [П: II, 77 – 78].
Прекрасные слова! В этом отрывке, однако, читатель чувствует, что для Плеханова вопрос стоит в значительной мере теоретически. С какой чрезвычайной легкостью произносит он слова: «покончивши со своими врагами», он не имеет еще реального представления о том, какая это трудная задача «покончить со своими врагами», какая трудная и какая долгая! Быть может, в этом повинна господствовавшая тогда народническая вера в возможность легкой победы, всего же вероятнее, что здесь сказался общий теоретический подход к вопросу. Но в этом отрывке нас занимает особенно его идея о пан-архии, о всеобщем господстве. Ни в коем случае не следует это понимать в том смысле, будто Плеханов мыслил социалистический строй в формах государственных. Говоря о панархии в противоположность анархии, Плеханов выдвигает идею организованности против идеи дезорганизации, которую носит в себе анархизм во всех его проявлениях. Как прекрасно известно, и по мнению Маркса и по мнению Ленина, социалистическое общество будет отличаться своей максимальной организованностью, и разбить государственную машину, а затем довести ее до «отмирания» в системе Маркса отнюдь не означает установление анархического «безначалия». Говоря иначе, панархия есть высшее проявление демократии – это есть своего рода демократия в бесклассовом обществе, как ни противоестественно подобное сочетание слов. С другой стороны, совершенно ясно в его представлении о будущем обществе влияние идеи прямого народного законодательства, которую он выдвигает в первых своих произведениях и ошибочность которой он сам впоследствии признал.
Если невероятен захват власти заговорщической организацией революционеров, то где же резон для построения такой системы классового захвата и диктатуры и не является ли это результатом утопических желаний революционеров, возведенное в степень исторической необходимости?
Где искать прямых доказательств и твердых научных оснований для подобного построения?
В истории, – отвечает Плеханов.
«Чему учит нас, в этом случае, история? Она показывает нам, что всегда и везде, где процесс экономического развития вызывал расчленение общества на классы, – противоречие интересов этих классов неизбежно приводило их к борьбе за политическое господство» [П: II, 51],
подобная борьба шла на протяжении всей истории, она шла между разными слоями господствующих классов, как и между всем господствующим классом в целом и народом; воины и жрецы, патриции и плебеи, аристократия и демос.
«Всегда и везде политическая власть была рычагом, с помощью которого добивавшийся господства класс совершал общественный переворот, необходимый для его благосостояния и дальнейшего развития» [П: II, 51].
Стоит только припомнить пример очень недавней борьбы третьего сословия с дворянством.
«То с оружием в руках, то путем мирных договоров, то во имя республиканской независимости своих городов, то во имя усиления королевской власти – нарождающаяся буржуазия вела в течение целых столетий беспрерывную упорную борьбу с феодализмом, и уже задолго до французской революции могла с гордостью указывать врагам на свои успехи» [П: II, 51].
Завоевывая шаг за шагом свои права, буржуазия, наконец, создала себе возможность завоевания господства в современном обществе:
«Ставя себе совершенно определенные, хотя со временем и изменяющиеся, социально-экономические цели, почерпая средства для своей дальнейшей борьбы из приобретенных уже выгод своего материального положения, буржуазия не упустила ни одного случая дать правовое выражение достигнутым ею ступеням экономического прогресса и, наоборот, с таким же искусством пользовалась каждым своим политическим приобретением для новых завоеваний в области экономической жизни» [П: II, 52].
Конечно, государство есть надстройка над экономикой, но и оно в силу диалектики событий и исторического развития в известные моменты из следствия становится в свою очередь причиной.
«История есть величайший диалектик, и если в ходе ее движения разум превращается, по выражению Мефистофеля, в бессмыслицу, а благодеяние становится источником страданий, – то не менее часто в историческом процессе следствие становится причиной, а причина оказывается следствием. Вырастая из экономических отношений современного ему общества, политическое могущество буржуазии, в свою очередь, служило и служит незаменимым фактором дальнейшего развития этих отношений» [П: II, 52 – 53].
Таково было течение борьбы, которую вела буржуазия, оно же указывает направление борьбы пролетариата.
«Вопреки Прудону, пролетариат продолжает смотреть на „политическую революцию“, как на самое могущественное средство движения экономического переворота» [П: II, 55].
На самом деле,
«если, несмотря на полное несходство в других отношениях, все классы, ведущие сознательную борьбу со своими противниками, начинают на известной стадии своего развития стремиться обеспечить себе политическое влияние, а затем и господство, – то ясно, что политический строй общества представляет собою далеко не безразличное условие для их развития. А если мы видим, кроме того, что ни один класс, добившийся политического господства, не имеет причин раскаиваться в своем интересе к „политике“; если, напротив, каждый из них достигал высшей, кульминационной точки своего развития лишь после того, как он приобретал политическое господство, то мы должны признать, что политическая борьба представляет собою такое средство социального переустройства, годность которого доказана историей» [П: II, 55].
Политическая борьба, конечная победа которой может выразиться лишь в захвате власти пролетариатом, в диктатуре его. Такова была та система, которую выдвинул Плеханов против народовольцев.
2.
Откуда у русских революционеров получилось то полуфантастическое, полуутопическое представление о грядущей революции и об «экономическом перевороте»?
Причины, породившие подобные явления, надо искать в чрезвычайной отсталости общественных отношений нашей страны. Патриархальное море со слабыми еще признаками капитализма – наша страна не могла не дать богатейшей пищи для самых рискованных теорий и построений, которые никогда бы не возникли, будь у нас классовые отношения более ясными.
Когда, возражая народовольцам, Плеханов доказывал им, что перенятая ими у народников вера в прирожденный коммунизм русского мужика – ни на чем не основанная вера и что, следовательно, взятие власти кучкой заговорщиков ни в коем случае не будет означать освобождения народа и победы «автономного начала» над «государственностью», вождь народовольцев Тихомиров писал ему в ответ целый трактат в доказательство того, что русский народ «превосходно знает, какова должна быть верховная власть». По его словам, русский народ представлял себе верховную власть «представительством общенародным». Если до сих пор народ еще не сбросил самодержавие, то только потому, что истинная природа абсолютизма еще не была ясна.