Длительная эпоха мирного развития, отсутствие в ближайшей перспективе революционных возможностей, повседневная практическая деятельность выработали в партии новое поколение, которое иначе не мыслило себе социализм, как естественное продолжение того состояния, которое установилось. Сроки бесконечно удлинялись, конечная цель отдалялась на чрезвычайно далекое будущее, – все это уже достаточно оформилось и нуждалось лишь в теоретическом выражении.
С 1896 г. на страницах «Neue Zeit» Бернштейн и взялся за такое теоретическое обоснование оппортунизма.
Глубоко ошибаются те, кто думает, что именно эта дата является временем грехопадения Бернштейна, бывшего ближайшим другом Энгельса и долгое время остававшегося ортодоксальным, или скорее числившегося им.
Еще в 1885 г. он писал в дополнительной главе к «комментариям» Ж. Геда и П. Лафарга к программе французской партии следующие очень знаменательные слова:
«Нужно только отучиться от грез о совершенном царстве будущего, нужно твердо держаться того представления, что понадобится долгий период развития, прежде чем принцип социализма проложит себе дорогу во всех областях социальной жизни» (курсив мой. – В.В.).
«Спекулятивно, в собственном воображении, отдельные лица во все времена умели подняться выше известных переходных стадий. Но практика всегда разрушала расчеты таких фантастов» (курсив мой. – В.В.).
«Смутные грезы – смертельный враг всякого конкретного мышления. Между тем, именно в последнем нуждается рабочий класс. Без конкретного мышления нет познания фактически существующих отношений, а без такого познания нет планомерного установления цели, целесообразного действования, главного условия освобождения рабочего класса» [Бернштейн].
Если это и не вполне реформизм, то показатель очень характерного настроения у «ортодокса» Бернштейна, друга Энгельса.
Что же говорил он в своих этих, ставших после того геростратовски знаменитых, статьях о «проблемах социализма»?
Мы не можем здесь сколько-нибудь долго останавливаться на его социологических и философских «пересмотрах», не можем сколько-нибудь внимательно прослеживать и его ревизии Марксовой экономической системы. Кроме того, что это займет у нас очень много времени, – это отдалит нас чрезвычайно от обсуждаемого нами предмета, да и ни с какой стороны не лежит по пути нашего исследования.
Припомним только те выводы, к которым он приходит.
Бернштейн ополчался против того, что настоящее противопоставлялось будущему, которое последует после захвата власти пролетариатом.
«Не веря в чудеса, в то же время ожидают чудес. Проводят резкую черту: здесь, мол, капиталистическое общество, а там – социалистическое»,
– говорит он, предполагают переход одного в другое в виде какого-то внезапного скачка, катастрофы. Однако все экономическое развитие от «Коммунистического Манифеста» с совершенной очевидностью доказало несостоятельность теории «катастроф».
«Если под существованием социализма понимать организацию общества, управляемого во всех деталях на строго коммунистических началах, то я без колебаний заявляю, что такое общество мне кажется очень отдаленным. Напротив, я убежден, что уже теперешнее поколение увидит многое из социализма осуществленным, если не в патентованной форме, то, по крайней мере, в форме реальной. Постоянное расширение круга общественных обязанностей, т.е. расширение соответственных прав и обязанностей личностей в отношении к обществу и общества к личностям; расширение права контроля над экономическою жизнью со стороны общества, организованного в нацию или государство; развитие непосредственного демократического управления в коммуне, округе и провинции и расширение области ведения этих общественных группировок, – все это для меня обозначает эволюцию к социализму или, если угодно, осуществление социализма по частям, – писал он в 1898 г. в своей статье „Теория катастроф“. – Сознаюсь откровенно, я вижу чрезвычайно мало смысла и мало интереса в том, что обыкновенно понимают под „конечной целью социализма“. Эта цель, какова бы она ни была, для меня есть ничто, а движение – все».
Это и была та самая формула, которую искала мучительно ревизионистская часть партии – она стала ходячей формулой как в устах сторонников – оппортунистов, так и противников – революционно-ортодоксального крыла.
Но если это есть марксизм и социализм, то совершенно неизбежно всякий разговор о захвате власти и диктатуре пролетариата должен был показаться бланкизмом. Бернштейн в своих «Предпосылках» так прямо и пишет:
«Партия еще питает эту надежду, но напрасно: она окажется обманчивой. Партия должна, наконец, порвать с теорией безграничной созидательной силы революционной политической власти, с теорией проявления этой силы в форме революционной экспроприации, ибо это и есть бланкизм»,
– торжественно заявляет он.
Наивные марксисты предполагают, что они намного отошли от теории старых буржуазных революционеров, на самом деле от их теории захвата власти несет седой древностью эпохи буржуазных революций.
«Видя огромные изменения, происшедшие в условиях военной стратегии, стали признавать, что шансы на успех восстаний сознательного меньшинства чрезвычайно слабы, а потому на участие масс, понимающих характер предстоящего коренного общественного преобразования, стали указывать, как на необходимые условия для осуществления этого преобразования. Но, ведь, это относится лишь к внешним средствам и к воле людей, к идеологии. Здесь по-прежнему не принимаются во внимание материальные основы социалистической революции; старая формула: „присвоение средств производства и обмена“ остается без изменений, и ни одним словом не указывается, изменилось ли что-нибудь при этом или изменилось ли что-нибудь в экономических условиях перехода средств производства в собственность государства, благодаря великому революционному акту. Пересмотр коснулся лишь вопроса, как завоевать политическую власть; что же касается до возможности экономической утилизации политической власти, то в этом вопросе по-прежнему остаются при старой формуле, выработанной еще в 1793 и 1796 гг.».
Так с течением времени «фольмаризм» превратился в бернштейнианство, спор о текущих тактических разногласиях стал вопросом о пересмотре основ марксизма.
В 1898 г. на Штутгартском партейтаге вопрос о бернштейнианстве вызвал ожесточенные споры. Через год – на Ганноверском конгрессе Бебель выступил с громадной речью теоретического характера против Бернштейна; теоретические дебаты прошли с чрезвычайным ожесточением. Бебель по интересующему нас вопросу сказал:
«Но больше всего я осуждаю то, что Бернштейн стремился форменным образом напугать нас победой, добиваясь, чтобы она нам опротивела. Никто не верит, что, проснувшись в одно прекрасное утро, мы очутились в социалистической республике. Но совершенно нелепая тактика – по возможности отодвигая цель в бесконечную даль – отнимать все, что в высшей степени необходимо для борьбы: самоотвержение, воодушевление, мужество, – и всеми силами противодействовать вере в возможность победы, выдумывая искусственные трудности».
Резолюция, предложенная им, прошла огромным большинством голосов, в ней партейтаг заявлял:
«Партия не видит никакого основания изменять ни свою программу, ни тактику, ни имя, т.е. сделаться из социал-демократической партии, какова она теперь, партией демократических и социалистических реформ, и она категорически отвергает всякую попытку скрыть или изменить свои отношения к современному социальному и политическому строю и к буржуазным партиям».
В 1901 г. на Любекском конгрессе, обсудив поведение Бернштейна, постановили: