«Конгресс признает без оговорок необходимость самокритики для умственного развития нашей партии. Но совершенно исключительный способ, которым товарищ Бернштейн пользовался этой критикой в последние годы, оставляя в стороне критику буржуазного общества и его защитников, поставил его в двусмысленное положение и вызвал неодобрение большого числа наших товарищей».
Наконец, в 1903 г. Дрезденский съезд опять, бурно обсудив оппортунистические попытки пересмотров тактики и программы социал-демократии, высказал решительное осуждение тем, кто проповедовал «приспособление к существующему порядку вещей». Перед Дрезденом вновь страсти разгорелись с особой силой. Р. Люксембург, Парвус и др. левые жестоко бичевали тех, кто уповал на «курятник» буржуазного парламентаризма, как на средство достичь победы социализма.
Год спустя оппортунизмом занялся Международный конгресс в Амстердаме, но об этом несколько ниже.
Такова в общих чертах история того течения в социализме, или вернее история борьбы ортодоксии с тем течением в социализме, которое дало толчок к постановке и разработке вновь вопроса о «конечных целях пролетариата» не только в германской, но и во всем II Интернационале, в том числе и особенно в России, ибо бернштейнианство быстро перебросилось в русское движение и нашло там весьма благоприятную почву для своего процветания.
2.
Ранее всего статьи Бернштейна встретили резкий отпор со стороны Р. Люксембург и Парвуса, – это их большая историческая заслуга перед пролетариатом.
Но нас здесь занимает не их критика. Мы хотим проследить критику ревизионизма Плехановым, поскольку она вращалась вокруг вопроса о конечных целях пролетарского движения.
Выступил же с критикой Плеханов один из первых весной 1898 г., т.е. после того, как Бернштейн и его последователи перешли от тактических вопросов к вопросам теории марксизма, в частности к пересмотру материализма под крикливым и чрезвычайно многообещающим лозунгом «назад к Канту».
Тогда Плеханов выступил со своей знаменитой статьей «Бернштейн и материализм» и затем рядом статей против Шмидта.
Совершенно естественно получилось на первых порах борьбы с ревизионизмом разделение труда между ортодоксами, и Плеханову досталась защита материализма и диалектики от неокантианской реакции гг. Бернштейнов, К. Шмидта и др.
Но скоро одна речь К. Каутского на Штутгартском партейтаге вызвала запрос – открытое письмо «За что нам его благодарить?» Плеханова, где он переходит к критике всего построения Бернштейна, и уже в дальнейшем он направляет свои стрелы против всего ревизионизма во всем объеме.
Штутгартский партейтаг кончился очень внушительной победой радикального крыла партии и ортодоксальной теории. Однако тут же выяснилось и другое обстоятельство, что руководители и вожди германской социал-демократии склонны были рассматривать всю борьбу ревизионизма против теории Маркса, как внутрипартийную критику, как дело чисто германское, обусловленное чисто немецкими условиями и легко изживаемое.
Слова Каутского, произнесенные им на съезде:
«Бернштейн не обескуражил нас, но заставил нас размышлять, будем ему за это благодарны» [цит. по П: XI, 23]
и вызвали открытое письмо Плеханова. Чтобы не создавалось превратного впечатления, мы должны отметить, что подобного взгляда держался не только Каутский. На съезде, кроме воинствующей «левой», у всех ораторов было именно такое «срединное» настроение.
Но речь Каутского была особенно неприятна наиболее революционным элементам, ибо он уже выдвигался в первые ряды, как один из наиболее последовательных и радикальных вождей партии, и в своей критике Бернштейнова построения на страницах «Neue Zeit», вызываемый на печатное выступление левыми, и до, и после Штутгарта был уничтожающе резок.
На самом деле, если отбросить в сторону дипломатию и подойти к вопросу беспристрастно, было ли за что благодарить Бернштейна? Единственно мыслимая заслуга Бернштейна заключалась в том, по мнению Каутского, что он поднял эти вопросы и дал возможность партии вновь обсуждать все эти сложившиеся теоретические проблемы. Но почему же это является заслугой Бернштейна? Очень не трудно было Плеханову доказать, что неокантианская реакция имела своих буржуазных адептов, гораздо более талантливых и знающих, чем Бернштейн и Шмидт. Таким образом благодарности заслуживают скорее они. Но и политические его идеи были основаны на таких экономических предпосылках, которые задолго до него с гораздо большим знанием «дела» были провозглашены буржуазными учеными типа Шульце-Геверниц и др.
И теория «притупления общественных противоречий», и все его аргументы против «теории катастроф» были теми основными пунктами, вокруг которых буржуазные ученые и вели войну против Маркса и марксизма. Даже его призыв не застрять на догмах и идти дальше Маркса имел своих предшественников в лагере классовых врагов пролетариата.
«Марксова теория не есть вечная истина в последней инстанции. Это верно. Но она является высшей социальной истиной нашего времени, и мы имеем столь же мало оснований выменивать эту теорию на мелкую монету „экономических гармоний“ новоявленных Бастиа и Сэев, как и приветствовать сделанные в том же направлении попытки, как серьезную критику, и дарить им свое одобрение» [П: XI, 28].
Жестоко обрушившись на ту мысль Бернштейна, что, будто, «по Марксу» социальная революция должна явиться последствием «острого хозяйственного кризиса», Плеханов спрашивает Каутского:
«Разве и Вы того мнения, что такая „катастрофа“ может быть только результатом огромного и притом всеобщего хозяйственного кризиса? Думаю, едва ли. Я думаю, что для Вас грядущая победа пролетариата не связана непременно с острым и всеобщим хозяйственным кризисом. Вы никогда так схематически не представляли себе дела. И, насколько я могу вспомнить, никто другой не понимал дела в таком виде. Правда, революционному движению 1848 г. предшествовал кризис 1847 г. Но из этого отнюдь не следует, что без кризиса „катастрофа“ не мыслима» [П: XI, 32].
На самом деле, было ли у Бернштейна основание так именно толковать Марксово учение о социальной революции? Никакого основания, разумеется, разве только неспособность понимать слова и смысл системы Маркса. Бернштейн рассуждал: так как международные средства сообщения достигли исключительно широких размеров, то и кризисы, столь острые, как бывали, немыслимы. Но если невозможны «острые хозяйственные кризисы», то невозможна и социальная революция, что и нужно было ему доказать.
«Но ведь никто не отрицает возможности повторения той ужасной „trade depression“ – промышленной депрессии, которую мы только что проделали. Разве такие депрессии не доказывают самым наглядным и поразительным образом, что производительные силы современного общества переросли его производственные отношения? И разве рабочему классу, действительно, так трудно уразуметь смысл этого явления? Что периоды промышленной депрессии, порождая безработицу, нужду и лишения, способствуют чрезвычайному обострению классовой борьбы, это очень наглядно показывает нам Америка» [П: XI, 32 – 33].
Нужно было очень мало времени, чтобы практика разбила всякие иллюзии ревизионизма насчет «мирного врастания в социализм». XX век с самого начала ознаменовался явными признаками очень недалекой грозы и, уже во всяком случае, ничто не предвещало особо мирного хода событий. Эта перспектива близких сражений делала особенно опасным Бернштейна и его поход против «конечных целей» движения рабочего класса. Когда Плеханов писал, заканчивая свое «Открытое письмо»:
«Вновь начиная полемику с Бернштейном, мы должны помнить упомянутые мною слова Либкнехта: будь Бернштейн прав, мы могли бы похоронить нашу программу и все наше прошлое. Мы должны настаивать на этом и откровенно объяснить нашим читателям, что сейчас речь идет вот о чем: кому кем быть похороненным: социал-демократии Бернштейном, или Бернштейну социал-демократией?» [П: XI, 35],