то за очень малым исключением все германские социал-демократы оценивали это, как совершенно ни на чем не основанное преувеличение. Вся последующая история показала, что Плеханов был очень большой оптимист, когда не «сомневался в исходе этого спора»: победителем из этого единоборства в 1914 г. вышел Бернштейн. Но непосредственно на ближайшее десятилетие действительно не было партейтага, где бы ни стоял в той или иной связи вопрос о ревизионизме, и неизменно всегда победителем – в резолюциях! – выходили ортодоксы. А на деле, исподволь, оппортунизм через все поры проникал в организм самой ортодоксальной и самой большой, заслуженной марксистской партии.
Тут же в своем открытом письме Плеханов обещает заняться критикой социологического построения Бернштейна.
«В статье, которую я теперь пишу для „Neue Zeit“, я покажу, как плохо он себе усвоил материалистическое понимание истории» [П: XI, 31].
Статью эту для «Neue Zeit» он не написал, ибо свои русские дела – борьба с экономизмом – нагрянули к этому времени и заняли все его внимание. Статья появилась значительно позже в «Заре» под заглавием «Cant против Канта», приуроченная к выходу русского перевода книги Бернштейна.
Когда вышла книга «Зари», где была помещена эта статья – № 2-3, конец 1901 года – Бернштейн уже не нуждался в том, чтобы его разоблачали. Он был уже человек с международной «известностью», его учение нашло себе адептов в кругах более или менее радикально настроенной буржуазной интеллигенции почти во всех странах, где рабочее движение собиралось под знамя марксизма, в том числе и в России.
Именно этим последним обстоятельством следует объяснить то, что борьба против Бернштейна в русской социал-демократии шла с особенною остротою. Если в германской социал-демократии Бернштейн вышел из рядов самой партии и долгое время – в сущности до конца – это был спор в рядах партии, внутри ее, то в России Бернштейн стал знаменем для той части буржуазной интеллигенции, которая до середины 90-х годов вела борьбу против народничества, идейным оружием марксизма. Пример поразительно быстрой эволюции этой группы российской интеллигенции показал с разительною ясностью, какова природа ревизии, предпринятой Бернштейном. Именно она дала в руки «легальных марксистов» оружие борьбы против марксовой теории катастроф, против ортодоксии, против пролетарской классовой политики.
Борьба, которая не могла не вылиться в жестокий поход против революционных традиций и последовательного марксистского «догматизма», которым, по уже не раз выше отмеченным причинам, была заражена российская социал-демократия. Я имею в виду группу «Освобождение Труда», разумеется, как основное ядро и хранительницу марксистской ортодоксии на всем протяжении истории социал-демократии в России, против которой вели свою борьбу все оппортунисты в России, начиная от компании Струве и кончая авторами Credo, до II съезда ее.
3.
Но прежде чем касаться упомянутой чрезвычайно интересной статьи Плеханова, вернемся несколько назад. Под влиянием борьбы с бернштейнианством радикальное крыло социал-демократии должно было остановить свое внимание на вопросах, которые с особой охотой оппортунисты всех партий подвергали нападкам, – вопросах, связанных с завоеванием политической власти.
Неотложную необходимость пересмотра вопроса чувствовали обе стороны: радикалы, – надеясь обуздать оппортунистов принятием более определенной резолюции, и оппортунисты, – полагая развязать себе руки каким-либо двусмысленным постановлением авторитетного конгресса. Вопрос тем более обострился, что во французской партии жоресистов шли дебаты о том, насколько совместимо с социализмом участие в буржуазном министерстве, причем вожди давали совершенно недвусмысленно положительные ответы. И так как этот вопрос был основным вопросом для всех главных партий Интернационала, естественно следовало его поставить на обсуждение Всемирного Конгресса.
Еще до того, как этот вопрос был выдвинут к Международному Парижскому Конгрессу, имело место одно вмешательство Плеханова во французские дела, не первое, но, пожалуй, самое характерное из всех.
Дело шло о споре между Ж. Гедом и Ж. Жоресом по поводу дела Дрейфуса. Гед считал, что Жорес нарушил основы тактики социализма, изменил точке зрения классовой борьбы, вмешавшись в эту борьбу двух фракций буржуазии.
Французские оппортунисты, потеряв и израсходовав последние аргументы, обратились к видным представителям международного социализма с анкетой.
Из русских социалистов на анкету ответили Г. Плеханов, Б. Кричевский, П. Лавров и К. Шидловский. Читая ответы вождей II Интернационала, поражаешься прежде всего их отменной мягкости, туманности их формул, невероятной путаности ответов, которые даются на эту иезуитскую анкету «Petite Republique». Даже А. Бебель, старый ветеран, К. Каутский, даже Р. Люксембург в своих ответах удовлетворили жоресистов, к великому гневу и неудовольствию гедистов. Не хочу обвинить Бебеля, Каутского, Люксембург в ревизионизме, хочу подчеркнуть, что «каучуковая манера» прививалась вождям международного пролетариата уже с той эпохи; из немцев почти единственный – В. Либкнехт вспомнил боевую удаль и отрицательно отозвался о жоресистах и их поведении в дрейфусиаде, а из русских Плеханов дал прямо блестящий ответ на вопросы органа французского оппортунизма.
«Мне кажется, – пишет он, – что социалистический пролетариат не только имеет права, но и обязан вмешиваться в конфликты между различными буржуазными фракциями всякий раз, как сочтет это полезным для интересов революционного движения. Но это вмешательство могло бы быть полезно для интересов революционного движения и могло бы иметь место лишь в тех случаях, когда оно придавало бы больше энергии и силы борьбе между буржуазией, т.е. собственниками орудий производства, – с одной стороны, и пролетариатом, т.е. классом, эксплуатируемым собственниками этих орудий, – с другой.
Для того, чтобы борьбу между буржуазией и пролетариатом делать более активной и энергичной, необходимо, чтобы пролетариат все более проникался сознанием противоположности между его интересами и интересами его эксплуататоров. Революционное сознание пролетариата – вот тот страшный динамит социалистов, который взорвет на воздух современное общество. Все, что проясняет это сознание, должно быть признаваемо революционным средством и, следовательно, одобряемо социалистами.
Все же, что уменьшает ясность этого сознания, – антиреволюционно и, следовательно, должно быть нами осуждено и отвергнуто. Таков тот великий принцип, который должен лежать в основе всей нашей тактики» [П: XXIV, 338 – 339, в другом переводе].
Это частный тактический вопрос, но в его разрешении, как в капле воды, отразилась самая глубина вопроса. Жоресизм был самым последовательным видом оппортунизма, старого, с собственными традициями, со своей практикой и своей специфической тактикой. Спор между Жоресом и Гедом был не только спором между сторонником и противником гуманности, – это был спор о судьбах революционного метода, – это был спор между ортодоксией и оппортунизмом на самом скользком вопросе, и тут последовательность и выдержка были особенно ценны и характерны. Недаром в резко отрицательном суждении о жоресизме сошлись Плеханов со старым солдатом революции В. Либкнехтом.
Плеханов рассказывает, что
«в мае этого [1899] года, на международной социалистической конференции в Брюсселе решено было, по моему предложению, занести вопрос о завоевании власти пролетариатом в число вопросов, подлежащих рассмотрению на предстоящем конгрессе» [П: XII, 106].
О причинах, побудивших его выдвинуть этот вопрос, а немцев поддержать его предложение, он тут же говорит:
«Последние годы ознаменовались появлением в этой литературе нового „критического“ направления, представители которого утверждали, что движение – все, а конечная цель – ничто, и настоятельно советовали социальной демократии покинуть всякую мысль о революционном способе действий и превратиться в мирную партию социальной реформы. В своем логическом развитии это „новое“ учение неизбежно должно было повести к пересмотру понятия о политических задачах рабочего класса и к попыткам устранения из него всех тех элементов, которые оказались бы несоответствующими „новому курсу“.
Предлагая Брюссельской международной конференции поставить на очередь вопрос о завоевании политической власти пролетариатом, я хотел заставить „критиков“ высказать свою мысль до конца и тем самым обнаружить ее истинное содержание. То же намерение имели, если я не ошибаюсь, и поддержавшие мое предложение делегаты некоторых других стран, с Либкнехтом во главе» [П: XII, 106 – 107].