Буржуазия времени ее молодости хорошо знала, что иначе как силой нельзя добиться признания своих прав.
«Это было как нельзя более справедливо в наше время борьбы пролетариата с буржуазией. Если мы вздумали уверять рабочих, что в буржуазном обществе сила уже не имеет того значения, какое она имела при старом „порядке“, то мы сказали бы им явную и вопиющую неправду, которая – как и всякая неправда – только удлинила бы и увеличила бы „мучения родов“» [П: XI, 320].
Но что такое сила?
«Значение каждого данного класса всегда определяется его силой, но для признания его значения далеко не всегда нужно насилие» [П: XI, 320].
Сила – это еще не есть насилие, хотя всегда обладатель силы прибегнет к насилию, если этого потребуют обстоятельства, и не может не прибегнуть к ней.
«Никакая цель не может измениться оттого, что люди стремятся достигнуть ее с наименьшими усилиями. Но когда люди твердо решили во что бы то ни стало достигнуть данной цели, выбор средств зависит уже не от них самих, а от обстоятельств. И именно потому, что социал-демократия не в состоянии предвидеть все те обстоятельства, при которых рабочему классу придется завоевывать свое господство, она не может принципиально отказываться от насильственного способа действий. Она должна помнить старое, испытанное правило: если хочешь мира, готовься к войне» [П: XI, 321].
Оппортунисты особенно охотно останавливались на знаменитом совете Энгельса избегать насильственных действий. Плеханов склонен видеть в этих советах Энгельса влияние специальных немецких условий того времени. Примечательно и заслуживает внимания чрезвычайно интересная сторона этой интерпретации Энгельса: та, которая толкует мнение Энгельса, что
«современное вооружение войска делает безнадежным всякие попытки уличных восстаний» [П: XI, 321].
Это положение Энгельса следует понимать в том смысле, говорит Плеханов, что
«социалисты восторжествуют тогда, когда революционные идеи проникнут в армию и когда „легионы“ нашего времени заразятся социалистическим духом, а до тех пор социалистической партии следует избегать открытых столкновений с войсками» [П: XI, 324].
Такое толкование было много основательнее голословных толкований ревизионистов.
«Но возможно ли проникновение социалистических идей в армию? Не только возможно, а прямо неизбежно. Современная организация военного дела требует всеобщей воинской повинности, а всеобщая воинская повинность несет в армию те идеи, которые распространяются в народе. Чем шире будут распространяться в массах социалистические идеи, тем более будут расти шансы успехов инсургентов: ведь мы уже знаем от Энгельса, что исход уличной борьбы всегда определяется настроением войска.
Нет никакого сомнения в том, что не скоро „легионы“ поддадутся нашему влиянию. Но то, что отсрочено, еще не потеряно, как говорят французы. Рано или поздно социалистические идеи все-таки проникнут в войско, и тогда мы посмотрим, что останется от воинственного настроения реакционеров и не перестанут ли они вызывать нас на улицу» [П: XI, 324].
В превосходной интерпретации Плехановым знаменитого места из предисловия Энгельса трудно найти какой-либо изъян. Но это только одно решение вопроса. Энгельс отнюдь не был противником другого его решения, а самое главное – Энгельс не думал своему утверждению придать характер общего закона. Плеханов, став жертвой исковерканного текста Энгельса, был склонен вначале соглашаться с тем положением, будто восстание
«такой способ действия, который при современной технике военного дела сулит социалистам не победу, а жестокое поражение, и не перестанет сулить его до тех пор, пока сама армия не проникнется социалистическим духом» [П: XI, 325].
Но не заметить внутреннего непримиримого противоречия между этим универсализованным положением Энгельса и революционным методом, сторонником и блестящим представителем которого он был, – мудрено. Плеханов превосходно видел это противоречие. Но объяснить его он мог лишь после того, как Лафарг опубликовал письмо Энгельса; противоречие было вызвано тем, что практические деятели партии не осмелились дать подлинное предисловие учителя. Плеханов еще раз возвращается к этому вопросу, для того, чтобы сказать свое настоящее слово. Возражая Масарику, который желал видеть в нем «полное отречение от революции», Плеханов пишет:
«Выходит, будто Энгельс, подобно г. Тихомирову, „перестал быть революционером“. В предисловии к новому изданию „Манифеста Коммунистической Партии“ мы старались показать, что Энгельс, объявляя нецелесообразным революционный способ действий, имел в виду собственно только современную Германию и вовсе не придавал своим доводам и выводам того общего значения, какое приписали им „критики“. Не знаем, насколько убедительны были наши рассуждения; но что они были верны, это показали недавно опубликованные в парижском „Socialist’е“ письма Энгельса к Лафаргу. После опубликования этих писем все разглагольствования о том, что сам Энгельс под конец своей жизни „поумнел“ и „перестал быть революционером“, лишаются всякого смысла, и остается лишь вопрос о том, зачем Энгельс, умевший так ярко и ясно выражать свои мысли, выразился на этот раз довольно темно и сбивчиво? А на этот вопрос возможен только один ответ: Энгельс уступил настояниям „практических политиков“ своей партии. Приняв в соображение ту путаницу понятий, которую вызвала уступчивость Энгельса, приходится признать, что она была неуместна, и что вообще не следует приносить интересы теории в жертву практическим интересам минуты. Это прежде всего очень непрактично» [П: XI, 378][41].
Он не ошибся, разумеется, предполагая влияние практиков на Энгельса. Мы знаем, как эти практики реагировали на отступничество Бернштейна. Прекрасно сознавая всю пагубность и классовую природу ревизионизма, они вели с ним двойную игру, ни разу не поднявшись до степени настоящей революционной непримиримости.
Эти вожди практической борьбы, разумеется, не могли не влиять на Энгельса в самом отрицательном смысле.
Каковы бы ни были практические интересы минуты – всего практичнее для рабочего класса сохранить чистоту своих воззрений и своей теории.
5.
Когда, наконец, Дрезденский съезд германской социал-демократии, после ожесточенных диспутов, вынес резкую резолюцию о ревизионизме, то Плеханов в «Искре» с большим удовлетворением отметил эту победу «Красного съезда».
«Дрезденский съезд по всей справедливости может быть назван красным съездом. Важнейшее из его решений относится к так называемому в Германии ревизионизму, – бернштейнианству тож, – и представляет собою смертный приговор этому направлению. За этот приговор всемирная социал-демократия должна быть глубоко благодарна Дрезденскому съезду: он оздоровит социал-демократическую атмосферу в Германии и уже одним этим окажет в высшей степени благотворное влияние на ход международного социалистического движения. Враждебная ревизионизму резолюция красного съезда является хорошим предзнаменованием для международного социалистического конгресса будущего года» [П: XII, 451].
Он имел в виду Амстердамский конгресс, который должен был быть созван в 1904 г. Та совершенно невероятная в летописях германской социал-демократии резкость, с какой велась дискуссия на партейтаге, вызвала очень много нареканий со стороны сторонников «приличных дискуссий». С обеих сторон ожесточение достигло исключительных размеров. Выступления же ревизионистов против Меринга Плеханов не может иначе квалифицировать, как «отвратительными».
41
До какой степени значительны были изменения, внесенные «практиками» в предисловие Энгельса, и как решительно были исковерканы подлинные взгляды его – показывают опубликованные Д.Б. Рязановым купюры. Энгельс в свою очередь возмущался этим поступком «практиков».