«А что касается направленных против ревизионизма страстных речей Бебеля и некоторых его ближайших единомышленников, то на всякого здорового человека они могли произвести только самое отрадное, самое ободряющее впечатление. Удивительно не то, что левое крыло германской социал-демократии позволило себе решительно и страстно напасть на ревизионистов, а то, что оно до сих пор считало нужным церемониться с ними» [П: XII, 452].
Действительно, германская социал-демократия очень долго церемонилась с ревизионистами. Но на Дрезденском съезде эта церемония далеко не была окончена. Это было лишь очень недвусмысленное предупреждение, но, увы, оно оказалось самым большим, на что хватило силы у вождей германской социал-демократии.
«Торжество ревизионизма означало бы гибель социал-демократии, как партии революционного пролетариата, и решение, принятое Дрезденским съездом по вопросу о тактике, является, как мы сказали выше, смертным приговором бернштейнианству» [П: XII, 452].
«И если пока еще никто из германских социал-демократов не заговаривает о похоронах г. Бернштейна, т.е. об исключении его из партии, то это объясняется, по всей вероятности, тем, что сбитый со всех своих теоретических позиций, покинутый почти всеми своими сторонниками и постоянно все сильнее и сильнее компрометирующий самого себя свойственною ему беспредельной бестактностью, этот комичный рыцарь печального образа кажется им несравненно более жалким, чем опасным. Для нас нет ни малейшего сомнения в том, что они очень ошибаются. Г. Бернштейн до сих пор вовсе не так безопасен для их партии, как они думают. Он еще немало повредит ей» [П: XII, 453].
Так и случилось, и мы имеем очень большое основание, по моему мнению, удивляться ясному взгляду Плеханова.
Дрезденский съезд не решил вопроса о расколе с оппортунизмом – он тем самым не решил и основного вопроса, но перед Амстердамским международным конгрессом такая решительная победа радикального крыла имела огромное моральное значение.
Недаром в Амстердаме резолюция радикалов ходила под названием «Дрезденской».
Подробно останавливаться на работе конгресса и освещении ее Плехановым здесь не будем. Нас интересует все тот же вопрос о конечных целях и борьба с оппортунизмом, по которым на конгрессе и были главные бои. Вся международная социал-демократическая пресса была в восторге от конгресса. Не были особенно рады лишь некоторые дальновидные революционеры вроде Де-Лиона и Плеханова.
«Конечно, мы, марксисты, представители революционного социализма, одержали в Амстердаме решительную победу над международными оппортунистами, и мы не можем не радоваться этой победе. Но о чем спорили мы там с нашими противниками? Не более и не менее, как о том, быть или не быть революционному социализму» [П: XVI, 309].
Но разве не характерно то, что на социалистическом конгрессе была группа, и не малая, защищавшая эту «постыдную тактику».
«Я назову великолепным (prächtiger – выражение Каутского) только тот съезд, который будет свободен от таких больших недостатков. Когда и где состоится такой, действительно, великолепный, международный съезд? Не знаю. Скажу больше: я не уверен даже и в том, что он состоится когда-нибудь. Очень возможно, даже – увы! – очень вероятно, что современный социализм вплоть до самой революции, т.е. до завоевания власти пролетариатом, не излечится от оппортунистической язвы. Но именно потому у нас и нет оснований для оптимизма. Наш неприятель потерпел поражение. Это очень хорошо. Но напрасно говорит „The Social Democrat“, что теперь пришел конец международному оппортунизму. К сожалению, это еще не так. Наш неприятель хотя и поражен, но еще не уничтожен» [П: XVI, 309 – 310].
Он был прав, он был слишком прав! Пока французские, итальянские и др. ревизионисты и оппортунисты не были разбиты – какая могла быть победа? Наоборот, именно этот конгресс поставил вопрос о том, возможно ли единство с оппортунистами в одной партии.
«Я думаю, что нет, и в этом случае со мной согласны итальянские „реформисты“, давно уже высказавшие твердую уверенность в том, что реформизм (наиболее употребительное в Италии название оппортунизма) и революционный социализм составляют, в сущности две отдельных партии. А что на Амстердамском съезде было, к сожалению, немало оппортунистов, в этом вряд ли кто усомнится. Правда, не многие из них выступали открыто, но это не мешало им иметь значительное влияние на ход прений: их сравнительной многочисленностью на съезде и объясняется тот, на первый взгляд, странный и непонятный факт, что социалистические представители пролетариата могли целых три дня и как нельзя более серьезно спорить о том, должен или не должен этот класс продавать буржуазии свое право первородства за чечевичную похлебку» [П: XVI, 310].
Несколько странно, не правда ли, Плеханов уже меньшевик, жестоко нападающий на Ленина, взявший под свою защиту «организационный оппортунизм» Мартова и др., в международных вопросах продолжает еще отстаивать ярко-революционные принципы. Но это понять очень нетрудно, если не забыть, что он не считал Мартова ревизионистом, он не видел оппортунистического содержания меньшевизма. Он до первой революции все не мог мириться с тем, что Ленин сравнивал меньшевиков с бернштейнианцами. После, когда нам придется подробнее разбирать эту сторону деятельности Плеханова, нам нетрудно будет убедиться, что эта жестокая ошибка имела свои основания и причины.
В Амстердаме вопрос стоял приблизительно так же, как и в Париже. Припоминая резолюцию Каутского, он пишет:
«Если рассматривать эту резолюцию с чисто теоретической точки зрения, то ее с некоторыми оговорками можно, пожалуй, признать правильной. Подобно тому, как в литературе все роды хороши, кроме скучного, так и в политике все тактические приемы позволительны, кроме нецелесообразных. А участие социалиста в буржуазном министерстве не может быть раз навсегда объявлено несообразным с нашей целью. Цель эта, как известно, заключается в замене капиталистических отношений производства социалистическими. Этот переворот может быть совершен только социалистическим, т.е., – иначе сказать, – только сознательным пролетариатом. Поэтому все, что развивает классовое сознание пролетариата, – сообразно с нашей целью, а все, что затемняет его, – противоречит ей. С этой точки зрения необходимо рассматривать и вопрос о вступлении социалиста в буржуазное министерство» [П: XVI, 323].
Если имеются в наличии условия, при которых вступление в министерство можно использовать в целях движения вперед сознания пролетариата, то вступление в буржуазное министерство дело революционно-целесообразное и, следовательно, приемлемое. С этой, единственно революционной, точки зрения целесообразности подойдя к вопросу, марксисты не могут не дорожить также и такими явлениями, как, скажем, республика. Отвечая Жоресу на его упрек в том, что Бебель и Гед равнодушны к республике, Плеханов пишет:
«Маркс давно и вполне правильно сказал, что республика есть наиболее благоприятная для пролетариата форма правления, потому что в ней достигает наибольшего развития борьба этого класса с буржуазией. И этого, конечно, не позабыли ни Гед, ни Бебель. Но если, при наличности капиталистических производственных отношений, республика является одним из самых важных политических условий освобождения рабочего класса, то ясно, что буржуазная республика не может быть в глазах социалиста целью: она – только средство для достижения цели: социальной революции. И именно потому, что буржуазная республика есть средство, а не цель, социалисты обязаны критиковать ее для того, чтобы развивать революционное самосознание рабочих. А Жорес поступает как раз наоборот: он превращает буржуазную республику из средства в цель и приходит в забавное негодование, когда сторонники революционного социализма восстают против такого превращения» [П: XVI, 333 – 334].