Этим Жорес покидает точку зрения пролетариата и становится на точку зрения революций прошлых веков, революций буржуазных. И не только Жорес: последний лишь формулировал отношение оппортунистов всех социал-демократических партий.
Как ни боролась оппортунистическая оппозиция, конгресс принял несколько смягченную дрезденскую резолюцию.
Но самое ценное для нас в этих статьях его рассуждения о всеобщей стачке. Анархисты придавали всеобщей стачке значение средства совершать социалистическую революцию. Возражая им, Плеханов пишет:
«Стачка есть один из способов классовой борьбы на основе нынешнего порядка вещей. Это очевидно. Революция же, к которой стремится сознательный пролетариат, должна устранить этот порядок: заменить капиталистические отношения производства социалистическими, при которых рабочая сила уже не будет товаром. Каким же образом эта замена может явиться результатом такого способа борьбы, который предполагает существование и продолжение существования буржуазного порядка?» [П: XVI, 344].
Разве для совершения революции достаточен отказ от работы? Как мыслимо строительство новой жизни, обращение средств производства в общественную собственность, борьба с сопротивлением господствующих классов одной стачкой?
«Чтобы „экспроприировать экспроприаторов“, пролетариату необходимо сломить сопротивление господствующих классов, т.е. разбить их политическую силу и организовать такую защиту нового экономического порядка, какая была бы способна подавить всякие попытки капиталистической контрреволюции. Стало быть, „экономическая, революционная, насильственная“ всеобщая стачка может привести к своей цели, т.е. к социальной революции только тогда, когда она будет сопровождаться целым рядом политических действий. А из этого следует, что стремиться придать „стачке-революции“ исключительно экономический характер – значит не понимать ее задачи и способствовать ее крушению. Анархическое представление о ней, будучи усвоено пролетариатом, привело бы его к жесточайшей неудаче. Оно вредно для пролетариата, и поэтому он будет тем меньше расположен к его усвоению, чем больше разовьется его самосознание» [П: XVI, 344 – 345].
Всеобщая или, вернее, массовая стачка
«позволит пролетариату избежать столкновений с войсками, а в то же время она внесет такое расстройство в ряды неприятеля, что он принужден будет отступить, если не положить оружия» [П: XVI, 348].
Именно в этом смысле амстердамская резолюция говорит, что всеобщая стачка
«может послужить крайним средством для того, чтобы добиться крупных общественных перемен или отразить реакционные покушения на права рабочих» [цит. по П: XVI, 348].
Но если с этой точки зрения подойти к вопросу, то массовая стачка представится в совершенно ином свете, она будет не чем иным, как
«суррогатом вооруженного сопротивления власти» [П: XVI, 348].
Чем более будет обостряться борьба рабочего класса, тем менее будет шансов на мирное решение социального вопроса и, очень может быть, – тем больше укрепится вера во всеобщую стачку, как средство соц. революции. Однако
«никогда еще никакое дело не торжествовало вследствие бездействия своих сторонников, и никогда „скрещенные руки“ не разрушат здания капитализма. Слушая рассуждения о том, что пролетариат должен отказаться от надежды победить своих врагов в открытом бою, я вспоминаю, как у Щедрина помпадур Бородавкин воевал с обывателями Стрелецкой слободы… План сторонников „стачки скрещенных рук“ несколько напоминает образ действия щедринских стрельцов. Он не дурен, но ведь у Щедрина стрельцам все-таки пришлось вылезать на божий свет, когда кто-то из оловянных солдатиков Бородавкина догадался ломать избы. Не спрячутся и рабочие от буржуазных усмирителей, когда те решатся дать им кровавый урок. Да и стыдно им было бы прятаться. Самая мирная массовая стачка легко может повести к массовому столкновению с войском. Эту возможность необходимо учитывать при соображениях о массовой стачке. Оружие критики не может заменить критики посредством оружия [МЭ: 1, 422]. Напрасно ссылаются на усовершенствования современной военной техники. Сами собой не стреляют даже наиболее усовершенствованные ружья и пушки; чтобы употребить их в дело, нужны солдаты, а солдаты современных капиталистических стран не оловянные солдатики. Они в значительной – и все более и более возрастающей, – степени выходят из среды пролетариата, и их головы тоже не застрахованы от влияния социал-демократических идей. В этом все дело. Вооруженные восстания и прежде оканчивались успешно только тогда, когда революционерам удавалось „деморализовать“ войска» [П: XVI, 349 – 350].
Это и есть та главная сторона вопроса, на которую надлежит обратить сугубое внимание. На практике первой русской революции было совершенно убедительно продемонстрировано, какое имеет громадное значение массовая стачка, как суррогат восстания.
Это решение было дано уже на пороге нашей первой революции, в дни, когда шаги миллионов уже слышны были наблюдателю. Это было последнее боевое выступление против международного оппортунизма, если не считать его «Патриотизм и социализм», посвященный жестокой критике нападений Жореса и других социал-патриотов на лозунг «пролетарии не имеют отечества».
Вслед за этим наступила целая длительная эпоха, когда внутренние вопросы российской социал-демократии поглотили все его внимание и силы.
Итог борьбы с оппортунизмом был подведен именно в буйную эпоху 1905 – 1907 годов. С одной стороны, на опыте нашей первой революции подвергался испытанию старый метод Маркса, по мнению оппортунистов, уже устаревший для современности, и тем эмпирически опытным путем была доказана его пригодность; с другой, стороны, ее поражение привело к чрезвычайному усилению в рядах крупнейших социал-демократических партий Запада оппортунизма.
Русско-японская война и наша революция осветили текущее состояние капитализма, чреватое скорыми катастрофическими столкновениями; они поставили вопрос о завоевании политической власти, как реальную задачу не столь отдаленного будущего, как это представлялось идеологам и вождям II Интернационала; в нашей революции Интернационал имел наглядный пример того, как пролетариат восставший предпочитает прибегнуть к мерам, наиболее целесообразным в войне, для борьбы с буржуазией; ее поражение не могло не усилить скептицизм в рядах революционеров, особенно у наиболее обеспеченной рабочей аристократии, а вслед за ней и огромная часть II Интернационала должна была отвернуться от революционных методов борьбы, должна была по сути дела скатиться на позицию ревизионистов по самому жгучему и боевому вопросу движения – по вопросу о насильственной революции. Если наша революция дала много радикальной части Интернационала, то она же показала очень многое его оппортунистической части.
До какой степени справедливы были пессимистические выводы Плеханова о борьбе с оппортунизмом во втором Интернационале – видно теперь после войны, в эпоху революции. Действительно, до своей гибели он не мог решительно отделаться от оппортунизма. Но его пророческие слова оправдались и в другом смысле. С 1914 г. весь II Интернационал, оставшись без революционного крыла, стал интернациональным объединением оппортунистов, и теперь совершенно очевидно, что до социалистической революции «жиронда» рабочего движения воистину будет тянуть за фалды рабочий класс. Но он жестоко ошибся, думая, что пролетариат потерпит до момента решительных сражений существование в своих рядах «жиронды». III Интернационал, объединяющий «гору» рабочего движения всего капиталистического и колониального мира, по самому принципу своего построения не будет вмещать в себе принципиально и классово разнородные идеологии.