Самого Плеханова этот вопрос интересовал с несколько иной стороны: он в ряде своих статей ставит очень интересный вопрос о том, почему русский марксизм вышел из бакунизма, а не был порожден лавризмом, казалось бы, стоящим ближе к учению автора «Капитала»; впрочем, этот вопрос по существу ничем не отличается от предыдущего, и решение его есть одновременно и решение первого.

Этот чрезвычайно любопытный отрывок гораздо правильнее, чем в других местах и по другим поводам, решает вопрос о влиянии Бакунина и об отношении марксизма к Лаврову. Именно «все-таки более подготовляло», а не абсолютное утверждение, превращающее бакунизм в подготовительную ступень к марксизму[4].

Разумеется, бакунизм был не из последних благоприятствующих причин, и его благоприятствование исходило не столько из его научных достоинств, сколько из того, что сама система Бакунина содержала в себе жесточайшие противоречия и двойственность. Плеханов говорит, что из сочинений Бакунина он

вопреки мнению тов. Рязанова, нам кажется, что Плеханов прав. Он мог, и, несомненно, из Бакунина он первоначально и черпал свою философию истории, особенно русской; материалистическое объяснение истории у Плеханова никак не было сложнее того, что было дано бакунизмом, по крайней мере, в раннюю пору, когда Плеханов еще только начал свои искания. Но, ведь, те самые сочинения Бакунина, из которых он вынес «великое уважение» к материалистическому пониманию истории, должны были вселить в него и чрезвычайно отрицательное отношение, почти ненависть к Марксу, главе и теоретику авториторизма, с истинно немецкой ограниченностью, – как говорили бакунисты, – работавшего над укреплением государственности и вносившего диктаторские начала в организацию работников всего мира. Все остальные народники не только не избавились от этой жестокой ненависти к Марксу, но и переняли ненависть Бакунина к немцам вообще, к немецкой социал-демократии в частности.

Я уже выше говорил, что Плеханов не избег этой ненависти к немцам и питал большие симпатии к Дюрингу (тоже своеобразное свойство народнического утопизма), который еще долго оставался авторитетом для народников. В той же самой первой статье «Законы экономического развития», где мы уже ощущаем новое веяние и влияние, он еще стоит на точке зрения позитивизма (очень примитивного и путаного) и еще считает в числе блестящей плеяды «Родбертуса, Энгельса, К. Маркса и Дюринга» [П: I, 57].

Следовательно, одним влиянием Бакунина решить вопрос нельзя. Дело не в том, откуда у него было заложено «великое уважение» к материалистическому объяснению истории, а в том, под влиянием каких причин это «великое уважение», во-первых, развивалось (ибо у значительной части народников оно так и осталось уважением, не приняв никаких теоретических форм), а, во-вторых, развивалось именно в направлении к наиболее строгому научному материализму – марксизму.

Тут мы имеем возможность установить влияние целого ряда причин, с нашей точки зрения одинаково важных и имеющих одинаково большое значение при объяснении этого развития.

Практический опыт и руководство революционной работой, характер этой работы имели для него очень большое значение. Богатейший опыт как самого Плеханова, так и его товарищей полностью был использован лишь за границей, значительно позже; однако непосредственное, повседневное влияние опыта, практики было исключительно велико, об этом мы узнали от него же самого – из его второй статьи «Законы экономического развития», об этом же свидетельствует он в своем предисловии к «Туну» [П: XXIV, 81 – 124], как и в своем «Русском рабочем» [П: III, 121 – 205].

С самых первых шагов своей революционной деятельности он знакомится и входит в круг социалистов-рабочих, всю зиму 1877 – 1878 [П: I, 163] и следующую 1878 – 1879 [П: I, 164 – 165] он проводит в Петербурге, руководя рабочими кружками, а в случаях стачек и волнений руководя стачками. Перед его глазами на протяжении нескольких лет рабочее движение вырастает и в глубь, и размером, выдвигается целый ряд самых неотложных задач, решать которые, оставаясь догматиком-народником, становилось изо дня в день труднее, а временами и совершенно невозможно. Тесные товарищеские отношения с членами Северно-русского рабочего союза, которые явились живым примером – предтечей будущей организации «работников», еще усиливало и особенно оттеняло смысл личного опыта Плеханова.

– пишет совершенно справедливо Плеханов; находясь в этом рабочем движении и посильно руководя им, естественно, Плеханов, такой чуткий и проницательный человек, не мог не расти вместе с ним – и к началу 1879 года, т.е. перед Воронежским съездом, Плеханов был, подобно рабочему движению, по своим теоретическим запросам на целую голову выше своих товарищей-народников, как и будущих народовольцев, которые со всей остротой ощущали практическую безвыходность народнического движения, но которые не были в силах найти выхода из этого теоретического тупика.

Именно потому, что так высоки были теоретические запросы Плеханова, так многообразны и сложны были практикой выдвинутые перед ним вопросы, он с особым вниманием и с интересом следил за литературной деятельностью Н. Зибера, стремясь найти в его статьях ответы на «проклятые вопросы», стоящие перед ним. Н. Зибер в это время старался, насколько это позволяли цензурные условия, популяризировать экономическое, отчасти и социологическое учение Маркса и Энгельса, ввести западноевропейский элемент в русскую общественную науку.

Роль Зибера в этом смысле очень большая. С шестидесятых годов российское западничество развивалось в направлении апологии самобытности и своеобразия путей социализма в России, и уже ко времени организации «Земли и Воли» мы имеем фактически вместо былого западничества – славянофильствующий бакунизм. Прямыми и последовательными западниками выступали лишь открытые идеологи нарождающегося русского промышленного капитала – русские либералы. Само собою разумеется, их западничество имело иные социальные корни, чем западничество русских просветителей, но и непосредственные ученики последних далеко отклонились от пути своих учителей. Начиная от российских бланкистов (Ткачев) и кончая российскими самобытниками все они ушли далеко в сторону от подлинного западничества. Одним из чрезвычайно немногих, который пытался, подобно старым просветителям, поднять западничество на уровень европейской науки того времени, был Н. Зибер. Его отличие от наших великих просветителей было в том, что он, в противовес своим предшественникам, не был по натуре человеком дела, революционного действия.

Каждый из наших просветителей, беря западноевропейскую науку, примерял на России: что нового вносит она в решение задач российской революции? как выглядывают российские революционные задачи при новом свете? как влияет новая наука на решение старых задач, старых вопросов, причем эти старые задачи сами вечно становились новыми по неотвратимым законам диалектики и лишь для самих просветителей оставаясь старыми.