— Выходит, Ларошфуко ценит вашу дружбу выше супружеских уз?

— Всем известно, что он не любит свою супругу и женился на ней только ради богатства, которое оставила ей мать. Явление, впрочем, довольно обычное, не правда ли?

— Что же дальше?

— Ларошфуко предупредил меня, чтобы отныне я был осторожен. Он отказался помочь жене, но та поклялась, что все равно исполнит задуманное. Так и случилось. Неделю тому назад, в тот самый день, когда мы с вами встретились, ко мне пришел посланник с запиской, в которой сообщалось, что некий знатный вельможа весьма нуждается в моей помощи и будет ждать меня вечером после десяти часов в доме на углу Змеиной улицы, где она примыкает к улице Д'Эсперон. Недолго думая, я отправился туда; результат этой прогулки вам известен. Как выяснилось позже, никто меня не ждал, а дома этого нету и в помине.

— Вам устроили ловушку!

— Вот именно.

— Вы узнали кого-нибудь из них?

— Только одного, того, кого вы ранили в бедро. Это был любовник Франсуазы де Барбезье Никола де Вильконен.

— Значит, Ларошфуко был прав, предупреждая вас об опасности?

— Виноват только я один. Мне не следовало утрачивать бдительность, тем более что…

Рене чуть не проговорился, что именно он по приказу мадам Екатерины изготовил ту пудру, коробочка с которой принесла смерть адмиральше де Брион. Но вовремя остановился, решив, что еще не настало время для столь полной откровенности, хотя Лесдигьер и был ему симпатичен.

И, вместо заготовленной фразы, он произнес:

— …что меня предупреждали. Но не будем больше об этом. Скажите лучше, кто это был с вами? Мне кажется, я где-то уже видел это лицо. Я спрашиваю потому, что хочу знать, кому я еще обязан своим спасением.

— Это был Клод де Клермон-Тайар.

— А-а, — начал припоминать миланец, — это тот самый волокита, что ухлестывает за красавицей Луизой де Ла Беродьер?

— Он самый.

Рене несколько раз кивнул, потом спросил:

— Откуда вы узнали, что на меня совершено нападение?

— Об этом нам сообщил какой-то нищий.

— Постойте-ка, — воскликнул Рене, и лицо его озарила улыбка, — уж не тот ли это самый, которому я подал милостыню у церкви Сент-Андре? Поистине, «Поделись с ближним, и тебе воздастся» — сказано в Писании. Это была его благодарность. Бедняга, сам того не понимая, спас мне жизнь. Как его имя?

— Он не назвал себя.

— А вы не спросили?

— Я совсем позабыл об этом.

— Жаль. Я знаю всех нищих в квартале Сен-Мишель, но этого видел впервые. Теперь его трудно будет найти, если только он сам не даст о себе знать.

— А теперь скажите, — произнес Рене после небольшой паузы, — чем я смогу отблагодарить вас за тот вечер?

Лесдигьер легко улыбнулся и пожал плечами:

— Пустяки. Так поступил бы на моем месте любой дворянин, увидев человека в опасности. Когда-нибудь и вы спасете мою жизнь, тогда мы будем квиты.

Рене с минуту молчал, затем вновь заговорил:

— Я видел вашу технику фехтования и не могу не выразить своего восхищения. У кого вы брали уроки?

— Сначала меня обучали в Лангедоке, потом моим учителем стал Буасси, что дает уроки королю и его семейству.

— Такой чести удостоен не каждый, — заметил Рене, в упор глядя на Лесдигьера. — Но не будем говорить о том, что меня не касается. Скажите, не случалось ли вам когда-нибудь драться с испанцем?

— Не случалось, — честно признался Лесдигьер.

— А знакомы ли вы с техникой фехтования испанских мастеров?

— Мне приходилось слышать об этом. Говорят, они владеют какими-то особыми приемами, отличными от наших, французских. Хотелось бы мне, черт возьми, поучиться у них этому искусству. Однако почему вы спрашиваете об этом, мэтр Рене?

Миланец загадочно улыбнулся:

— Есть человек, который помог бы вам в этом, что не единожды сберегло бы вашу жизнь в кровавых поединках.

— На моем счету около полутора десятков дуэлей, и иногда дуэль заканчивалась примирением, иногда продолжалась до первой крови [74], чаще — не моею.

— Вас называют «одной из лучших шпаг» Парижа…

Лесдигьер махнул рукой:

— Полно вам, эти слова исходят из уст льстецов.

Рене продолжал:

— А хотелось бы вам, чтобы о вас говорили, как о лучшей шпаге Парижа, которой нет равных?

Лесдигьер безмолвно уставился на собеседника, не зная, как реагировать. Заслужить такое прозвище значило быть в чести у королей и всего двора, иметь массу любовниц, вызывать зависть придворных и одновременно — страх перед поединком с таким противником. Иметь подобное прозвище — значит, быть на устах всего Парижа! Это был предел мечтаний истинных честолюбцев, но, поскольку Лесдигьер не принадлежал к их числу, то он лишь виновато улыбнулся и пожал плечами.

— Это только часть того долга, что я плачу вам, — произнес Рене, поняв колебания лейтенанта. — И вы должны ее принять, ибо она исходит от чистого сердца.

— Я поступил бы неблагородно, если бы не принял этого вашего дара, — ответил Лесдигьер, — но…

— Как вы понимаете, — продолжал Рене, не обращая внимания на его возражение, — я имею многих знакомых, как в Париже, так и за его пределами. Среди них есть человек, которого зовут дон Альварес де Латемер. Он испанец, но в данное время живет во Франции, близ Парижа. Он — учитель фехтования.

Заинтересованный, Лесдигьер внимательно слушал собеседника.

— Этот человек у себя на родине, — говорил Рене, — приобрел славу непревзойденного мастера шпаги и стал зарабатывать на жизнь тем, что давал уроки фехтования всем желающим. О нем узнал король и пригласил его к себе во дворец. С тех пор он стал придворным учителем фехтования, имеющим законное жалованье. У него брали уроки члены королевской семьи, в числе его учеников были император Карл V, король Филипп II и даже герцог Альба. Король частенько любил устраивать у себя во дворце развлекательные зрелища, и Латемер, будто гладиатор на арене, дрался то с одним, то с двумя, а порою и с тремя противниками одновременно из числа сиятельных вельмож королевского двора либо послов иностранных держав, которые тоже не прочь были поразмяться и испытать на себе искусство такого незаурядного бойца.

И все, казалось бы, шло хорошо, но на беду у Латемера была красавица жена, которую однажды он имел неосторожность представить королю. Тот воспылал к ней страстью и начал преследовать, в открытую восхищаясь ее прелестями, умаляя при этом достоинства собственной супруги. Елизавета, истинная дочь королевы Екатерины Медичи, решила вопрос просто — приказала своим людям отравить соперницу. Латемер, узнав об этом, кинулся к королю, думая найти у него защиту. Однако реакция была прямо противоположной — он приказал схватить учителя и упрятать в тюрьму как злостного клеветника, распускающего слухи о коварстве супруги. Но Латемеру удалось, подкупив своих стражей, бежать, и они с женой немедленно покинули пределы Испании, обосновавшись в пригороде Парижа.

Однако Елизавета не успокоилась и приказала выследить и уничтожить соперницу. Шпионы Елизаветы выследили беглецов и попытались отравить супругу Латемера с помощью яблок, которые она купила на рынке. Несчастная была уже при смерти, когда Латемер разыскал меня. Я сразу понял, в чем дело, и дал ей сильнейшее противоядие. Еще день после этого женщина металась в бреду, потом ей стало лучше, и через неделю она окончательно поправилась. Супруги снова сменили адрес и теперь живут одиноко, всеми забытые, близ Монмартрского аббатства, у стен замка Поршерон.

— Вот она, благодарность королей, — мрачно изрек Лесдигьер. — Сильные мира сего не любят, когда кто-то в чем-то их превосходит.

— Едва супруга Латемера выздоровела, — продолжал миланец, — он поклялся, что воздаст мне за добро, — только пожелай. Но мне ничего не надо было, я даже денег не взял с него. На прощание Латемер дал мне перстень и взял с меня слово, что, как только мне понадобятся его услуги, я приду к нему или пошлю человека с этим перстнем. Теперь этот час настал.