— Хорошо. Принимайте каждое утро после этого по две капли на сто граммов вина. Это сильнейший яд, и, привыкнув к нему, вы станете невосприимчивы ко всем другим. Этого флакона вам хватит надолго, когда он опустеет, я дам вам другой. А пока избегайте принимать пищу и питье в незнакомых местах, особенно в Лувре, не надевайте чужих вещей и не носите на пальцах перстней, которые вам кто-нибудь подарит. Наблюдайте внимательно за своей возлюбленной…

— О, Рене, если вы о баронессе, то она вне всяких подозрений.

— А разве у вас есть еще кто-нибудь? Впрочем, если вспомнить себя в молодые годы, то у меня тоже хватало женщин. Так вот, запомните, ваша любовница может отравить вас, даже сама не зная об этом, и ее напрасно станут винить в вашей смерти.

— Как же это так может быть? — засомневался Лесдигьер. — Ведь мы будем, есть и пить из одной посуды и пользоваться одними и теми же предметами.

— Тот, кто вознамерится убить вас, не остановится и перед смертью вашей любовницы. Он может прислать или подарить ей опиат для губ, который действует не сразу. Вы поцелуете ее, и умрете оба в страшных мучениях через день или два, как захочется отравителю.

Лесдигьер поежился. Будущее, обрисованное миланцем, отнюдь не казалось ему теперь таким безоблачным, каким он представлял его себе всего лишь час тому назад.

— Позвольте, Рене, задать вам вопрос, — проговорил он. — Вы рассказываете мне все это как собрат по партии?

— Нет. Я добрый католик и говорю вам это как друг.

— Благодарю вас.

— Кстати, почему бы вам не переменить веру? Поверьте, это избавило бы вас от многих бед и неприятностей и снискало бы вам еще больший почет и уважение при дворе.

Лесдигьер в ответ решительно тряхнул головой:

— Нет, мэтр. Каковы бы ни были перипетии моей судьбы, какие бы несчастья на меня это ни навлекло, я не отрекусь от истинной веры, в которой был воспитан. Не говоря уже о том, что я потерял бы при этом добрую половину своих друзей.

— Зато вы сразу же приобретете массу новых.

— Старый друг лучше новых двух, — ответил ему на это Лесдигьер.

— Что ж, может, вы и правы. В таком случае следуйте моим указаниям и боритесь за свои убеждения.

На том они и расстались.

В апреле, когда королевский поезд, приближаясь к Парижу, остановился в Фонтенбло, Екатерина после вечерней молитвы уединилась с кардиналом Карлом Лотарингским в отведенных для нее покоях и приготовилась выслушать то, что давно мучило кардинала.

— Вы все еще верите в невиновность адмирала и Конде? — спросил он ее.

Она устремила на него непроницаемый взгляд:

— У меня нет веских доказательств.

— Мадам, вас обманули, — возразил Карл Лотарингский. — Кто-то упредил гугенотов, и они не посмели выступить.

— И все сложилось к лучшему, не правда ли? — и она показала ему в обезоруживающей улыбке свои ровные зубы. — Наша миссия была миротворческой, это путешествие помогло мне установить мир в королевстве.

— Я знал вас как решительную и волевую женщину. Мне кажется, вы сдаете позиции, вы, дочь аристократки, принцессы французского королевского дома!

— Я не желаю напрасного пролития крови, — повторила она.

— Раньше у вас были для этого другие средства, — промолвил он, намекая на ее прежние и настоящие способности отравительницы своих недругов.

— Поговорим об этом в Париже, — устало ответила она.

Но кардинал не желал сдаваться:

— Почему же не сейчас? Куда, например, девался ваш хваленый Лесдигьер? Ведь вы сами предупреждали меня на его счет.

— Вы слышали ответ герцога по этому поводу.

Кардинал вскочил и широко зашагал по комнате:

— Как вы не поняли, что они провели вас! Не так уж он прост, этот Монморанси, как вам кажется. Он угождает и тем, и этим и всегда при этом остается в выигрыше.

— Чем же вам не нравится такая позиция?

— Тем, что он всегда сможет вас предать во имя интересов той партии, которая будет иметь перевес.

— Монморанси? — она засмеялась, вспомнив о честолюбивых стремлениях коннетабля и о недюжинных дипломатических способностях его сына в деле прекращения междоусобных войн. Нет, им не выгодно менять структуру власти, для них это ничего не изменит, скорее наоборот, ибо до престола им далеко, еще дальше, чем Конде, Бурбонам и Гизам. И она твердо ответила, глядя кардиналу прямо в глаза: — Никогда!

— Значит, вы не допускаете возможности существования заговора? — вкрадчиво спросил кардинал.

— А если и так, то что это меняет? Чего вы хотите, в самом деле? Чтобы я учинила следствие и наказала виновных? С кого же мы начнем разрушать самими же нами установленный мир? С королевы Наваррской? С принца Конде? Быть может, с адмирала Колиньи, который в настоящее время делает для Франции больше, чем вся ваша фамилия?

— Начните с Лесдигьера.

— Дался вам этот гвардеец! — и Екатерина, хлопнув рукой по столу, встала с места. — Что вам в нем? Уж не настолько сильная фигура, чтобы им заниматься всерьез.

— А вот он, кажется, всерьез занимается вами, — заявил адмирал. — Поймите, он не пешка на шахматной доске, но фигура, с которой стоит считаться. Убрав ее, вы доберетесь до главной. Не сделав этого, вы поставите себя под удар, ибо он вездесущ, этот самый молодой человек, и пользуется неограниченным доверием и любовью всех сиятельных лиц в королевстве. Придет время, и он загородит вам путь именно в ту минуту, когда вам покажется, что вы у цели и ничто не помешает вам овладеть ею. У меня интуиция на такого рода людей, и она меня никогда не подводит.

— Чего же вы хотите?

— Отдайте его мне.

— Он служит герцогу Монморанси.

— Мне требуется только ваше согласие. Я уберу его с нашего пути.

— Каким образом?

— Я выберу одно из трех средств, с помощью которых устраняют врагов. Остальные два я предоставлю вам. Начните вы, в случае неудачи за дело возьмусь я.

— Вы полагаетесь на моих фрейлин, одна из которых, влюбив его в себя, подсыплет яд?

— Это первое.

— Что же собираетесь предпринять вы сами?

— Я пришлю вам великолепного фехтовальщика. Он спровоцирует поединок, и с этим молодым человеком навсегда будет покончено.

— А знаете ли вы, что Лесдигьера называют «одной из лучших шпаг» Парижа?

— Против этой шпаги он не устоит.

— Кто же он, этот ваш непобедимый Аякс?

— Племянник архиепископа Руанского, некий господин де Линьяк. При дворе своего дяди он прослыл отчаянным бретером и получил прозвище «утонченного дуэлиста». На его счету около тридцати поединков, ни в одном из них он не потерпел поражения. Дядя не чает, как от него избавиться, и прожужжал мне все уши, что его племянник отправил на тот свет уже добрую половину его придворных, отнюдь не новичков в искусстве владения шпагой. Да, кстати, любопытная деталь, о которой хочу вам сказать. Увидев ваш портрет работы Клуэ, Линьяк заявил, что уже заочно влюблен вас и мечтает только о том, чтобы увидеть вас воочию и поцеловать вам руку.

Кардинал лгал, но Екатерина поверила.

— Что вы говорите, — рассмеялась она, но нельзя было не заметить, как внезапно вспыхнул ее взгляд и по губам поползла загадочная улыбка.

— Святую правду! — воскликнул кардинал. — Клянусь Мадонной!

— Сколько ему лет?

— Года двадцать два, не больше.

— Где он живет?

— Архиепископ отправил его в Иври, в свое родовое поместье.

— Ну, хорошо, — Екатерина улыбнулась, обласкав кардинала томным взглядом. — Пусть этот молодой человек приезжает, я хочу повидать его. А пока что могу сказать вам, что раз вы оказываете мне услугу, посылая ко мне влюбленного кавалера, то я, как женщина, не могу не ответить вам благодарностью. Я предприму свои меры против этого Лесдигьера, если уж вы так того хотите, но это произойдет не раньше, чем мы вернемся в Париж.

На том этот разговор и закончился.

Одним прекрасным днем в последних числах апреля Шомберг вышел из дворца Анна Монморанси и направился по улице Сент-Антуан в сторону Гревской площади. Миновав бесконечные перекрестки с улицами и переулками, расходящимися в разные стороны, он повернул направо у кладбища Сент-Никола-де-Шан и вскоре очутился у дворца герцога Монморанси.