Однако стоило Гранту заметить, что его обнаружила Марта, и он тотчас же потерял интерес к Лавинии Фитч и ее семейным делам. Жестами показав Марте, что будет ждать ее у двери, он снова окунулся в душную человеческую гущу. Марта, бывшая из них двоих порешительней, потратила вдвое меньше времени на то, чтобы одолеть вдвое большее расстояние, и уже дожидалась его у дверей.

— Кто этот красавчик? — спросила она, оглянувшись назад, когда они протискивались к лестнице.

— Он зашел сюда в поисках Уолтера Уитмора. Назвался другом Куни Уиггина.

— Назвался? — сказала Марта ехидно.

Однако ехидство относилось не к молодому человеку, а к Гранту.

— Что ты хочешь от полицейского, — сказал Грант извиняющимся тоном.

— А кстати, кто такой Куни Уиггин?

— Куни был одним из знаменитейших фотокорреспондентов Соединенных Штатов. Его убили в тот момент, когда он снимал одну из этих заварушек года два тому назад.

— Ты, как всегда, все знаешь.

Грант чуть было не брякнул: «Надо быть актрисой, чтобы этого не знать». Но Марта ему нравилась. И потому он только сказал:

— Насколько я понимаю, он собирается в Сэлкот на выходные.

— Этот красавчик? Ну и ну! Надеюсь, Лавиния соображает, что она делает.

— А собственно, почему бы ей его не пригласить?

— Не знаю. Но я на ее месте не стала бы испытывать счастье.

— Счастье?

— Все сложилось согласно их желанию. Разве нет? Уолтера уберегли от Маргрит Мерриам, он благополучно смирился с перспективой женитьбы на Лиз; все семейство, собравшись под одной крышей в родовом поместье, будет отныне жить-поживать в мире и благоденствии несказанном. По-моему, сейчас не самый подходящий момент впускать к себе в дом юного сногсшибательного красавца.

— Сногсшибательного… — пробормотал Грант, снова пытаясь понять, что же смутило его тогда в Сирле. Красивой внешности для этого было мало. Полицейского на одну красоту не возьмешь.

— На что угодно спорю, что Эмма только взглянет на него и выставит из дому сразу после завтрака утром в понедельник, — сказала Марта. — Ее распрекрасная Лиз должна выйти замуж за Уолтера, и, что касается Эммы, ничто этому не должно помешать.

— Лиз Гарроуби не кажется мне излишне впечатлительной. По-моему, миссис Гарроуби не о чем беспокоиться.

— Не видишь, значит. А ты знаешь, что этот юнец стал производить на меня впечатление ровно через тридцать секунд после того, как я его увидела, и с расстояния в двадцать ярдов, а у меня репутация практически невоспламеняющейся женщины. И, кроме того, лично я не верю, что Лиз могла по-настоящему влюбиться в этого болвана. Просто ей захотелось подклеить его разбитое сердце.

— Оно было разбито вдребезги?

— Почти что, я бы сказала. Разве могло быть иначе?

— А ты когда-нибудь выступала вместе с Маргрит Мерриам?

— Конечно. И не раз, мы с ней играли в «Прогулке в сумерках», которая продержалась на сцене довольно долго. Смотри, такси.

— Такси! Что ты можешь о ней сказать?

— Маргрит? Да психопатка.

— Психопатка насколько?

— На все сто.

— В каком плане?

— То есть ты хочешь знать, в чем это выражалось? В полном безразличии ко всему, кроме того, что ее привлекало в данный момент.

— Это не психопатия; это просто криминальный склад ума.

— Тебе лучше знать, мой дорогой. Может, она просто несостоявшаяся преступница. Одно очевидно: она была абсолютно ненормальна. И стать ее мужем — да я б такой участи и Уолтеру Уитмору не пожелала.

— Почему такая неприязнь к любимцу британской публики?

— Дорогой мой, мне противны его сантименты. С меня достаточно того, как он сюсюкал над богородичной травкой, находясь на склоне Эгейского холма, в то время как пули вжикали у него над головой, — он ни разу не упустил случая дать нам понять, что это свищут именно пули, а я так подозреваю, что он просто бичом щелкал.

— Марта, и тебе не стыдно?

— Нисколько. То есть ни капельки. Ты знаешь не хуже моего, что, когда мы все были под обстрелом, Уолтер поспешил укрыться в премилом, хоть и душном кабинете, на глубине пятьдесят метров под землей, а потом, когда опасность уже никому особенно не грозила, наш Уолтер немедленно вылез из своего укрытия и уселся на поросшем богородичной травкой холме с микрофоном и бичом, чтобы имитировать звуки ружейной пальбы.

— Кажется, мне вот-вот придется брать тебя на поруки.

— По поводу убийства?

— Нет, злостной клеветы.

— Неужели и тут нужен поручитель? Я думала, что за такие великосветские шалости выпускают не под залог, а под честное слово.

Грант подумал, что независимость мысли Марты не уступает ее неосведомленности.

— А может, речь и пойдет об убийстве, — сказала Марта воркующим голосом, за который ее так любила публика. — Богородичную травку и вжикающие пули я еще кое-как терпела, но теперь, взявши в аренду на девяносто девять лет весенние всходы и дятлов и мало ли еще что, он стал социально опасен.

— А зачем ты его слушаешь?

— Видишь ли, есть что-то в этом завораживающее. Думаешь: «Ну, это уже предел пошлости. Хуже не бывает». И начинаешь ждать следующей недели, чтобы посмотреть, может ли быть хуже. Это капкан. Это настолько отвратительно, что ты не можешь даже выключить радиоприемник. И ждешь как зачарованная новой порции пошлости, ждешь еще и еще. И в результате он уходит, а ты все сидишь и сидишь у приемника.

— Марта, а не может ли быть, что это просто-напросто профессиональная зависть?

— Ты что, хочешь сказать, что считаешь это ничтожество профессионалом? — проговорила Марта, понизив на целую квинту голос, дрогнувший при воспоминании о годах, отданных подмосткам, о провинциальных меблирашках, о воскресных поездах и о бесперспективных прослушиваниях в холодных, плохо освещенных театрах.

— Нет. Я просто хочу сказать, что он актер. Актер от природы, который сам об этом не догадывается; за несколько лет, палец о палец для этого не ударив, он умудрился привлечь к себе всеобщее внимание. То, что тебе это не нравится, вполне простительно. А чем он так пленил Маргрит?

— Это я тебе могу сказать — своей беззаветной преданностью. Маргрит любила обрывать мухам крылышки. Уолтера она могла довести Бог знает до чего, а он через некоторое время возвращался и покорно просил прощения.

— Но однажды назад он не вернулся.

— Да.

— Из-за чего они окончательно рассорились?

— Мне кажется, никакой ссоры не было. По-моему, он просто сказал ей, что с него довольно. По крайней мере, так он показал на допросе. Кстати, ты читал некрологи?

— Надо думать, что в свое время читал. Хотя каждый в отдельности теперь уже не помню.

— Проживи она еще лет десять, и ей достался бы коротенький абзац среди объявлений на последней странице. А так она Дузе переплюнула. «Пламень гениальности погас, и мир оскудел», «Она была легка, как лепесток, и грациозна, как пламя на ветру»… И тому подобное. Оставалось только удивляться, что газеты вышли без траурных рамок. Ее, можно сказать, вся страна оплакивала.

— Где уж до нее Лиз Гарроуби.

— Милая, славная Лиз. Если Маргрит Мерриам даже для Уолтера Уитмора была слишком плоха, то Лиз для него слишком хороша. Я была бы только рада, если бы этот красавчик увел ее у него прямо из-под носа.

— Что-то я не представляю твоего «красавчика» в роли мужа, тогда как из Уолтера муж безусловно получится, и очень неплохой.

— Дорогой мой, Уолтер непременно сделает обо всем этом передачу. И об их детках, и о шкафах, которые он сам встроил, и о том, как у его женушки проклевываются луковицы тюльпанов, и о том, как расписаны морозом окна в детской. Нет, куда как надежней ей было бы с… как, ты говоришь, его зовут?

— Сирл. Лесли Сирл, — он рассеянно смотрел на приближающийся неоновый автограф ресторана «Лорент». — Я бы никогда не дал Сирлу определение «надежный»; как-то с ним оно плохо вяжется, — сказал он задумчиво.

И тут же забыл Лесли Сирла до того дня, когда его послали в Сэлкот-Сент-Мэри на поиски тела этого молодого человека.