Оказавшись пред лицом сплоченной оппозиции, в которую входили ее сестра, племянник и дочь, миссис Гарроуби вряд ли сумела бы выставить молодого человека из Триммингса, но окончательное поражение нанесла ей мисс Истон-Диксон.

Мисс Истон-Диксон жила в крошечном коттедже на склоне горы, до которого не дотягивала деревенская улица. Коттедж был крыт соломой, из которой торчала одна-единственная труба. В нем было три окошка, асимметричные и сами по себе, и по отношению друг к другу, и вид у него был такой, что стоит кому-то поблизости как следует чихнуть, и вся конструкция тут же развалится и погребет под собой обитателей. Однако, при всей утлости домика, видно было, что кто-то заботится о нем, не покладая рук. Оштукатуренные, выкрашенные в кремовый цвет стены, зеленовато-желтые двери и оконные рамы, ослепительно чистые, туго накрахмаленные занавески, на совесть прометенные дорожки красного кирпича — все это создавало картинку, место которой по праву было в одном из сборников рождественских сказок, вышедшем из-под пера мисс Истон-Диксон.

В промежутках между сочинением ежегодных сказок мисс Истон-Диксон баловалась кустарными ремеслами. В школьные годы она истязала древесину раскаленным инструментом для выжигания. Когда вошли в моду рисунки пером, она усердно занялась этим, а затем перешла на макраме. После недолгого увлечения сургучом пришла очередь плетеной мебели, а затем и узорчатого плетения. Она и теперь время от времени бралась за эту работу. Однако по натуре она была не творцом, а преобразователем. Ни одна не занятая узором поверхность не была застрахована от посягательств мисс Истон-Диксон. Она могла взять банку из-под кольд-крема и надругаться над ее функциональной простотой, превратив банку в уродливое подобие мейсенского фарфора. Во времена, ставшие свидетелями исчезновения сперва чердаков, а затем кладовок, она стала истинной чумой для своих друзей, которые тем не менее ее любили.

Мисс Истон-Диксон была душой и опорой Сельской Женской Ассоциации, она щедро жертвовала призы для вещевых лотерей и самозабвенно начищала церковную утварь и, помимо всего прочего, была признанным знатоком Голливуда и всех его ответвлений. Каждый четверг в час дня она садилась в автобус, отходивший на Уикхем, и, уплатив один шиллинг и девять пенсов, проводила вторую половину дм в храме последователей Моисея, переоборудованном в кинематограф. Случалось так, что картина, которую показывали на данной неделе, не заслуживала ее одобрения — какие-нибудь страсти под гавайскую гитару, например, или испытания, выпавшие на долю беспорочной горничной. В таких случаях она вкладывала один шиллинг и девять пенсов, вместе с восемью пенсами за проезд, в фарфоровую свинку, стоявшую на каминной полке, и тратила эти деньги на поездку в Кроум, когда в этом сравнительно крупном городе показывали картину, которую ей давно хотелось посмотреть.

Каждую пятницу она брала в деревенском газетном киоске свой экземпляр «Новостей экрана», читала комментарии по поводу фильмов, которые пойдут на следующей неделе, отмечала стоящие и откладывала газету с тем, чтобы вернуться к ней позже. По обе стороны океана не было ни одного актера, ни одной актрисы, о которых мисс Истон-Диксон не могла бы сообщить ценных сведений. Она могла поведать вам, почему лучший гример перешел из «Гранд Континента» к «Вильгельму» и как именно это сказалось на профиле Мадлен Райс, если смотреть на нее справа.

В тот день бедная Эмма, направлявшаяся в церковь к вечерне и решившая по пути занести мисс Истон-Диксон корзиночку с яйцами, и не подозревала, что, идя по безупречно чистой кирпичной дорожке, она приближается к своему Ватерлоо.

Мисс Истон-Диксон спросила ее, как прошли торжества по поводу появления на свет «Любовника Морин» и юбилея Лавинии Фитч. Удался ли вечер?

Эмма считала, что да. Как, впрочем, и все приемы, устраиваемые Россом и Кромарти. Как говорится, — было бы вино, остальное приложится.

— Говорят, к вам гость очень красивый приехал? — сказала мисс Истон-Диксон, не потому, что ей это было действительно интересно, а потому, что, согласно ее представлению о хорошем тоне, разговору нельзя было давать затухать.

— Да, Лавиния привезла его с приема. Это некто Сирл.

— А-а, — любезно, но без большого интереса произнесла мисс Истон-Диксон, перекладывая яйца в дешевую белую миску, которую она разрисовала маками и пшеничными колосьями.

— Он американец. Назвался фотографом. Каждый, кто делает фотографии, может объявить себя фотографом, и никто не сможет это опровергнуть. Очень удобная профессия. Почти как «няня» когда-то, пока не ввели регистрацию и рекомендации.

— Сирл? — повторила мисс Истон-Диксон, застыв с яйцом в руках. — Случайно не Лесли Сирл?

— Да, — ответила Эмма несколько ошарашенно. — Его зовут Лесли. Так, по крайней мере, он говорит. А что?

— Вы хотите сказать, что Лесли Сирл находится здесь? В Сэлкот-Сент-Мэри? Уму непостижимо!

— А что тут такого непостижимого? — не сдавалась Эмма.

— Но это же знаменитость!

— Как и большая половина жителей Сэлкот-Сент-Мэри, — напомнила Эмма саркастически.

— Да, но они не снимают самых знаменитых людей в мире. Знаете ли вы, что голливудские звезды на коленях умоляют Лесли снять их? Это нечто, чего не купишь. Привилегия! Честь!

— И, насколько я понимаю, реклама, — сказала Эмма. — Как вы считаете, мы об одном и том же Лесли Сирле говорим?

— Ну конечно! Вряд ли на свете есть два Лесли Сирла, оба американцы и оба фотографы.

— Ничего не вижу в этом невероятного, — сказала Эмма, всегда готовая отстаивать свое мнение до последнего.

— Но, конечно, это должен быть тот самый Лесли Сирл. Если вы не боитесь опоздать к вечерне, мы могли бы тут же выяснить этот вопрос.

— Как?

— У меня где-то есть его фотография.

— Лесли Сирла?

— Да. В «Новостях экрана». Если вы не возражаете, я отыщу ее. Мигом. Это же так интересно! Вот уж не думала, что у нас, в Сэлкоте, можно встретить человека столь… столь необыкновенного, — она открыла дверцу желтого посудного шкафчика, расписанного стилизованными цветочками в баварском стиле, где хранились аккуратные стопки «Новостей». — Ну-ка, ну-ка. Это, должно быть, было года полтора тому назад. Может, два года, — привычным движением взяла пачку газет, пропустила ее между большим и указательным пальцем так, что в уголке каждой на миг мелькнула дата, и вытащила из стопки несколько экземпляров. — Оглавление они всегда дают на первой полосе, — пояснила она, перебирая газеты на столе, — так что можно моментально найти то, что вам нужно. Очень удобно, — и тут же, поскольку искомый номер сразу не обнаружился, прибавила: — Впрочем, если я вас задерживаю, Бога ради, не дожидайтесь и загляните ко мне на обратном пути. Я поищу ее, пока вы в церкви.

Но теперь уже Эмма ни за что не ушла бы из дому, не увидев фотографии.

— А-а, вот она! — сказала наконец мисс Истон-Диксон. — «Красотки в объективе», так называется статья. Наверное, за три пенса в неделю трудно ожидать и высокого стиля, и информативности. Однако, если я не ошибаюсь, статья заслуживала больше внимания, чем заголовок. Вот она. Тут есть образцы его работ — посмотрите, удивительно удачная фотография Лотты Марлоу, правда? А вот наверху страницы, видите, это его автопортрет. Это он, ваш гость, что вы скажете?

Снимок был сделан в каком-то странном ракурсе, на нем изобиловали какие-то странные тени; скорее композиция, чем «сходство» в привычном смысле. Но это безошибочно был Лесли Сирл. Тот самый Лесли Сирл, который занимал «башенную» спальню в Триммингсе. Разве что существовали близнецы, оба по имени Лесли, оба по фамилии Сирл, оба американцы и оба фотографы; но перед такой возможностью спасовала даже Эмма. Она пробежала статью, которая, по мнению мисс Истон-Диксон, была непредвзятым отчетом о молодом человеке и его творчестве и с равным успехом могла быть напечатана в ежемесячном журнале «Театральное искусство». В ней выражалось удовольствие по поводу того, что Сирл снова посетил Западное побережье, по-своему обыкновению, останется до конца года и, следовательно, — понятная зависть, — до начала следующего будет свободен как ветер. Приводились хвалебные отзывы о его последних портретах звезд, особенно превозносился портрет Дэнни Мински в костюме Гамлета. «Слезы смеха, вызванного Дэнни, всякий раз застилали нам глаза, и мы никогда не рассмотрели бы его великолепного профиля, если бы не Сирл», — говорилось там.