Отнюдь нет, дело вовсе не в этом. Чувство это не более предосудительно, чем восхищение скульптурами Праксителя. Если бы Пракситель когда-нибудь надумал увековечить бегуна, берущего барьер, то этот бегун непременно был бы похож на Сирла. Надо будет как-нибудь спросить у него, где он учился и участвовал ли когда-нибудь в беге с препятствиями.

Она слегка огорчилась, заметив, что матери ее Сирл не понравился. Разумеется, никто никогда не догадался бы об этом, но Лиз прекрасно знала свою мать, могла с максимальной точностью определить, как она будет реагировать в любой ситуации, и понимала, что за привычно невозмутимым фасадом клокочут сейчас недоверие и подозрительность. Точно так же, невидимая постороннему глазу, вскипает и клокочет лава за приветливыми склонами Везувия.

Тут, конечно, она была права. Лишь только Уолтер увел гостя показать ему его комнату, а Лиз отправилась к себе переодеться к обеду, миссис Гарроуби допросила сестру относительно неизвестного типа, которого она приволокла в дом.

— Откуда ты знаешь, что он вообще был знаком с Куни Уиггином? — спросила она.

— Если он не был с ним знаком, то Уолтер скоро это выяснит, — отозвалась рассудительно Лавиния. — Не тормоши меня, Эмма. Я устала. Прием был совершенно ужасный. Все орали, как сумасшедшие.

— Если Сирл задумал ограбить Триммингс, пожалуй, будет поздновато, когда Уолтер выяснит к завтрашнему утру, что он никогда не был знаком с Куни.

— Не понимаю, почему ты так подозрительно к нему относишься. Сколько раз к нам приезжали без всякого предупреждения люди, которых мы вовсе не знали…

— Что правда, то правда, — сказала Эмма хмуро.

— И до сих пор ни разу не было, чтоб кто-нибудь оказался не тем, за кого себя выдавал. Почему ты выбрала именно Сирла?

— Уж очень он миловиден. От такого добра не жди.

Тут была вся Эмма — воспользоваться маловыразительным словом, только бы не назвать кого-то красивым.

Лавиния заметила, что, поскольку мистер Сирл будет у них только до понедельника, больших бед натворить он просто не успеет.

— А если он настроился нас обворовать, его ждет большое разочарование, когда он обшарит Триммингс. Мне как-то сразу не приходит на ум, что имело бы смысл волочь хотя бы до Уикхема.

— А серебро?

— Мне не верится, что кто-то не поленился бы явиться на прием к Кормаку, назвался знакомым Куни, искал встречи с Уолтером — и все для того, чтобы завладеть парой дюжин вилок и несколькими ложками да подносом для визитных карточек. Не проще ли взломать ночью замок?

Но миссис Гарроуби, по-видимому, осталась при своем мнении.

— Всегда удобно иметь покойника, если хочешь набиться кому-то на знакомство, — сказала она.

— Да ну тебя, Эмма, — рассмеялась Лавиния не столько над фразой, сколько над чувствами, породившими ее.

Итак, миссис Гарроуби сидела насупившись, пряча за внешней любезностью тяжелую неприязнь. За серебро она, конечно, не опасалась. Она боялась того, что уклончиво назвала миловидностью молодого человека. Красота сама по себе не внушала ей доверия, а как потенциальную угрозу своей семье — она ее просто ненавидела.

Однако Эмма, вопреки предсказанию Марты, не выставила молодого человека из дому первым делом в понедельник утром. К утру понедельника обитателям Триммингса — всем, кроме самой Эммы, — казалось невероятным, что еще в предыдущую пятницу они о Лесли Сирле и слыхом не слыхали. Никогда еще Триммингс не видал гостя, который сумел бы так прижиться в доме, как Сирл. Не бывало и таких, кто сделал бы жизнь всех без исключения обитателей его столь содержательной.

Он гулял по ферме с Уолтером, восхищаясь новыми выстланными кирпичом дорожками, свинарником, сепаратором. Он в свое время проводил школьные каникулы на ферме, обладал некоторыми познаниями в сельском хозяйстве и ловил все на лету. Он терпеливо стоял на поросших травой тропинках, пока Уолтер заносил в записную книжку описание какого-то росточка живой изгороди или птичьей трели, которые могли пригодиться ему для передачи в следующую пятницу. Он фотографировал и добротность фермерского домика семнадцатого века, и сюрреалистическую нелепость Триммингса, умудряясь схватить сущность и того и другого. Правду сказать, снимая Триммингс, он так искусно сумел показать всю его несуразность, что Уолтер, рассмеявшийся было, испытал некоторое смущение. Этот милый молодой человек был значительно сложнее, чем можно было предположить после их беседы о сельском хозяйстве. Уолтер так усвоил роль старшего в их взаимоотношениях, что взгляд на эти фотографии привел его в полное замешательство, будто его собственная тень вдруг заговорила.

Но впечатление это мелькнуло и исчезло. Он не был склонен к самоанализу.

Для Лиз же, которая, напротив, была не прочь покопаться в себе, жизнь внезапно превратилась в сплошную забаву. В калейдоскоп. Где ничто не застывало на месте и не оставалось в горизонтальном положении дольше, чем на несколько секунд. Где вас кидало в водоворот мнимой опасности и вы вращались с головокружительной быстротой среди пестрых огней. Лиз влюблялась и разлюбляла более или менее регулярно, начиная с семи лет. Уолтер был первый, за кого ей захотелось выйти замуж. Потому что он был Уолтером и ни на кого похож не был. Но во всей этой веренице влюбленностей, начиная с булочника, привозившего им хлеб, и кончая Уолтером, ничье присутствие она не ощущала так остро, как присутствие Сирла. Даже присутствие Тино Треско, обладателя томных глаз и тенора, способного растопить, как льдинку, любое сердце. Находясь в одной комнате с Треско, самым безрассудным из ее увлечений, она порой забывала, что он рядом (что касается Уолтера, то, разумеется, ничего особенного в том, что они дышат одним воздухом, не было; просто он находился тут же, и это было приятно). Забыть же о том, что в комнате присутствует Сирл, было просто невозможно.

Почему? Не раз спрашивала она себя. Или так: а почему бы и нет?

Ничего общего с влюбленностью этот интерес, эта взвинченность чувств не имели. Если бы в воскресенье вечером, после двух дней, проведенных в его обществе, она услышала от него: «Уедем со мной, Лиз» — она громко рассмеялась бы над этим нелепым предложением. У нее не было ни малейшего желания уезжать куда-то с ним.

Тем не менее свет гас в комнате с его уходом и вновь вспыхивал, стоило ему вернуться. Она замечала каждый его жест — и то легкое движение указательного пальца, когда он выключал радио, и то, когда ногой подпихивал полено в камин.

Почему?

Она ходила с ним в лес, показывала ему деревню и церковь. И каждый раз его мягкая, манерно медлительная речь, несколько наигранная любезность, его серые глаза, которые, казалось, знали о ней больше, чем нужно, будоражили ее и повергали в смятение. Лиз делила всех американцев на две категории — тех, кто обращается с тобой просто как с представительницей слабого пола, и тех, кто обращается с тобой как с хрупкой старушкой. Сирл принадлежал ко второй категории. Он помогал ей подняться на приступок у изгороди, заслонял от всевозможных опасностей, подстерегающих людей на деревенской улице. В отличие от Уолтера, он прислушивался к ее мнению, что льстило ее самолюбию. Хотя бы для разнообразия это было приятно. Уолтер считал ее достаточно взрослой, чтобы самой печься о себе, однако не достаточно, чтобы с ней советовался Уолтер Уитмор — непререкаемый авторитет, ведущий радиопрограммы, известной на всю Британию и большую часть заморских стран. В этом смысле Сирл был приятной противоположностью.

Наблюдая, как он не спеша расхаживает по церкви, она думала, как приятно было бы иметь его своим другом, если бы не эта мучительная возбужденность, не это ощущение греховности.

Даже не слишком впечатлительная Лавиния, больше занятая своей последней героиней, чем окружающей жизнью, не осталась, как подметила Лиз, равнодушной к его загадочным чарам. В субботу после обеда Сирл остался с ней на террасе, а Уолтер с Лиз пошли в сад погулять. Эмма же занялась домашними делами. Каждый раз, когда, совершая новый круг по саду, они проходили под террасой, до них долетал негромкий, детский голосок тетки, журчащий, как ручеек, в надвигающихся сумерках при только что вышедшей луне. А в воскресенье утром Лавиния поведала Лиз, что никто еще никогда не заставлял ее почувствовать себя такой покинутой, как это сделал мистер Сирл. «Я уверена, что в Древней Греции он был кем-то очень гадким, — заключила она. И, хихикнув, прибавила: — Только не говори маме, что я так сказала!»