— Как сказать. Обзывали меня, естественно, по-всякому, но чтоб швыряться предметами — это впервые.

— Я готов голову дать на отсечение, что никому никогда не приходило на ум назвать вас среднезападным Люцифером. Бедный Серж, — дойдя до моста неподалеку от Милл-Хауса, Уолтер остановился, облокотился о перила и стал смотреть на отражение вечерней зари в водах Ратмира. — Может, старая поговорка права и действительно нельзя любить, не теряя рассудка. Когда человек кому-то предан так, как Серж Тоби Таллису, он неизбежно теряет здравый рассудок.

— Рассудок, — произнес Сирл резко.

— Да, реальность как бы смещается, что, как мне кажется, и является потерей рассудка.

Сирл довольно долго молчал, глядя на водную гладь, на то, как она медленно-медленно передвигается в сторону моста, подныривает под него и вдруг, впав в истерику, начинает кипеть и закручиваться воронками вокруг попадающихся на ее пути препятствий.

— Рассудок, — повторил он, не отрывая глаз от того места, где вода, перестав сопротивляться, втягивалась в кульверт.

— Я не утверждаю, что парень спятил, — сказал Уолтер, — просто он лишился способности мыслить здраво.

— А такое ли уж это ценное качество?

— Замечательное качество.

— Ничто великое никогда не произрастало из здравого смысла, — сказал Сирл.

— Напротив. Недостаток здравого смысла лежит в основе почти всех зол. Всех, начиная с войн и кончая нежеланием подвинуться в автобусе. Смотрите, в Милл-Хаусе одно окно светится. Наверное, Марта приехала.

Они посмотрели на бледную громаду дома. Он выступал в полутьме белесым светящимся цветком. Единственное золотистое пятно освещало сторону, обращенную к реке.

— Лиз любит такой свет, — сказал Сирл.

— Лиз?

— Она любит, когда при еще не совсем угасшем дневном свете вот так золотятся фонари. Пока еще тьма не успела обесцветить их.

Впервые Уолтер был поставлен перед необходимостью задуматься о Сирле в связи с Лиз. До сих пор он никогда не задумывался над тем, как они относятся друг к другу, поскольку никогда не воспринимал Лиз как свою собственность. Отсутствие собственнического инстинкта можно было бы отнести к разряду добродетелей, если бы в основе его не лежал тот факт, что он был совершенно уверен в ней. Если бы при помощи некоего метода гипноза можно было извлечь наружу глубинные слои его подсознания, то, вероятно, выяснилось бы, что, по мнению Уолтера, Лиз в жизни весьма посчастливилось. Но если бы в область сознания Уолтера проник хотя бы намек на подобную мысль, он скорее всего возмутился бы до глубины души. А поскольку склонностью к самоанализу он не страдал, как не страдал и излишней застенчивостью (качество, делавшее его способным вести радиопередачу, которая внушала такое отвращение Марте и возбуждала любовь к нему британской публики), ему просто казалось приятным и совершенно естественным, что Лиз его любит, — над прочим он не задумывался.

Он так давно знал Лиз, что ничем удивить его она не могла. Он не сомневался в том, что знает о Лиз все. Но такого простого фактика, что ей нравятся горящие днем фонари, он не знал.

А вот Сирл, человек посторонний, это узнал.

И более того, запомнил.

Легкая рябь пробежала по чистой глади Уолтерова самодовольства.

— Вы знакомы с Мартой Холлард?

— Нет.

— Надо это исправить.

— Я, разумеется, видел ее на сцене.

— Да? В чем?

— В пьесе, называющейся «Прогулка в сумерках».

— Да, она в ней отлично играет. Пожалуй, одна из лучших ее ролей, — сказал Уолтер.

Но не стал продолжать этот разговор. Ему не хотелось говорить о «Прогулке в сумерках». Может, прогулка в сумерках и ассоциировалась с Мартой Холлард, но она наводила его на воспоминания о Маргрит Мерриам.

— Может, мы могли бы заглянуть к ней сейчас? — сказал Сирл, глядя на освещенное окно.

— Скоро уже время обеда. И Марта не тот человек, чтоб к ней запросто заглянуть. Подозреваю, именно из-за этого она и остановила свой выбор на стоящем особняком Милл-Хаусе.

— Может, Лиз могла бы сводить меня к ней завтра и представить?

Уолтер чуть не спросил: «Почему Лиз?», но вовремя вспомнил, что сам он будет весь день в городе. По пятницам он делал свою радиопередачу. Сирл помнил, что его здесь завтра не будет, хотя сам он об этом забыл. И снова побежала легкая рябь.

— Да, конечно. Или можно пригласить ее на обед. Она любит вкусно поесть. Ну что ж, пошли, что ли.

Но Сирл не двигался с места. Он смотрел в сторону ивовой аллеи, граничащей со свинцовой гладью темнеющей реки.

— Придумал! — воскликнул он.

— Что придумали?

— Нашу тему. Соединяющее звено. Лейтмотив.

— Вы говорите о нашей книге?

— Ну да! Река. Рашмир. И как это мы сразу не подумали.

— Река! Конечно! Как же это мы? Может, потому, что это не совсем Орфордширская река. Но, конечно же, это лучшее решение. С Темзой не раз получалось, и с Северном. Не вижу, почему бы не попробовать и с рекой поменьше — с Рашмиром.

— А даст ли она нам необходимое для книги многообразие?

— Безусловно, — сказал Уолтер. — Лучше не придумаешь. Исток ее находится в гористой местности. Одни овцы, да отвесные скалы, да резкие очертания; затем следует картинка в пасторальных тонах с красивыми фермерскими домами и огромными амбарами, и тут же английские деревья в лучшем виде и сельские церкви, похожие на кафедральные соборы; и затем Уикхем — прекрасный образец ярмарочного городка, где крестьянин, который когда-то отправлялся в Лондон поговорить с королем Ричардом, — это тот же человек, который теперь подгоняет свою телку к вагону на ее пути в Аргентину, — рука Уолтера скользнула к нагрудному карману, где он держал записную книжку, но тут же опустилась. — Затем начинаются болота. Представляете? Стаи диких гусей на фоне вечернего неба. Громоздящиеся облачные пейзажи и трепещущие травинки. Затем порт! Самая настоящая гавань. Почти как в Голландии. Полная противоположность раскинувшемуся позади графству. Город с множеством красивых, непохожих друг на друга домов с пристанью, кишащей рыболовецкими и каботажными судами. Чайки, и отблески на реке, и фронтоны. Сирл, это замечательно!

— Когда приступим?

— Ну, во-первых, как мы это собираемся осуществить?

— Можно ли плыть по этой реке на лодке?

— Только на плоскодонке. Или на ялике, там где река становится шире, пониже моста.

— Плоскодонка, — сказал Сирл с сомнением. — Это что, с которых на уток охотятся?

— Приблизительно.

— Нет, это, пожалуй, не то. Лучше бы байдарка.

— Байдарка!

— Да. Вы умеете с ними обращаться?

— Раз в детстве пробовал. Объехал декоративный пруд. Вот, пожалуй, и все.

— Ну что ж. По крайней мере, у вас есть представление, что это такое. Ничего, вы сразу все вспомните. От какого места мы могли бы плыть на байдарках? Господи, это же замечательная мысль. А главное, у нас есть теперь готовое название. «Байдарки на Рашмире». Звучит! Не хуже, чем «Барабаны вдоль Мохоука»! Или «Керосин для фонарей Китая».

— Первый отрезок пути нам придется проделать пешком. Овцеводческий район. Приблизительно до Отли. Думаю, что от Отли байдарка уже сможет пройти. Хотя, видит Бог, боюсь, что в байдарке я вряд ли буду чувствовать себя как дома. От истока реки — это ручеек посреди поля, как мне всегда казалось, — и до Отли или Кэйпела нам придется нести небольшую поклажу, а уж оттуда до самого моря мы пройдем на байдарках. «Байдарки на Рашмире». Да, звучит недурно. Когда я завтра буду в городе, я забегу к Кормаку Россу и выложу ему наше предложение и посмотрю, что он сумеет нам предложить. Если он нашу идею должным образом не оценит, у меня есть с полдюжины кандидатов, которые ухватятся за нее обеими руками. Но Росс у Лавинии в руках, так что мы с успехом можем остановиться на нем, если он согласится.

— Конечно, согласится, — сказал Сирл. — Вас ведь тут чуть ли не на руках носят, насколько я понимаю.

Если в шутку было вложено какое-то чувство, это не было заметно.