— Собственно, мне нужно было бы предложить книгу Деббамсу, — сказал Уолтер. — Они издали мою повесть из жизни фермеров. Но я рассорился с ними из-за иллюстраций. Они были совершенно ужасны, и книга продавалась плохо.

— Насколько я понимаю, это произошло до того, как вы начали выступать по радио.

— Да! — Уолтер отошел от моста и двинулся к тропинке, ведущей к полю и к ужину. — Они не взяли моих поэм после книги о фермерах, и я могу использовать это как повод для развода.

— Вы и стихи пишете?

— А кто их не пишет?

— Я, например.

— Ну и глупо! — сказал Уолтер дружелюбно.

И они вернулись к обсуждению средств и способов своего плавания вниз по Рашмиру.

— Давайте съездим в город на встречу с Россом вместе, — предложил Уолтер за завтраком на следующее утро.

Но Сирлу хотелось остаться в деревне. По его словам, провести даже один день в Лондоне, когда английский пейзаж покрывается первой зеленью, было бы святотатством. К тому же он не был знаком с Россом. Было бы лучше, если б Уолтер сперва изложил Россу их план, а потом уж представил его.

И Уолтер, хотя и испытал некоторое разочарование, не стал задумываться над истинной причиной своего разочарования.

Однако по дороге в город мысли его гораздо меньше, чем обычно, были заняты радиопередачей и значительно чаще возвращались к Триммингсу.

Он встретился с Россом и выложил ему план будущей книги, которая предположительно будет называться «Байдарки на Рашмире». Росс пришел в восхищение и раскошелился на добавочные два с половиной процента к сумме договора. Но, конечно, окончательное решение будет принято, заметил Росс, только после того, как он посоветуется с Кромарти.

Бытовало мнение, что Росс взял Кромарти в компаньоны просто так — ему понравилось, как звучат в соединении их имена. Насколько можно было судить, он и сам отлично управлялся с делами и никакой очевидной необходимости связываться с компаньоном, тем более с таким бесцветным, как Кромарти, у него не было. Но в жилах Кормака Росса текло достаточное количество западношотландской крови для того, чтобы ему трудно было сказать «нет». Ему нравилось, чтобы его любили, и потому он использовал Кромарти как свою дымовую завесу. Когда писателя можно было принять с распростертыми объятьями, это были объятья Кормака Росса. Если же писателю приходилось отказывать, отказ объяснялся несговорчивостью Кромарти. Однажды Кромарти сказал Россу в припадке раздражения: «Ты мог бы, по крайней мере, давать мне посмотреть на книги, которые я отвергаю». Но то был чрезвычайный случай. Обычно Кромарти прочитывал книги, ответственность за отказ от которых ложилась на него.

Теперь, когда ему была предложена книга, написанная любимцем на текущий момент британской публики, Росс машинально произнес фразу о необходимости посоветоваться с компаньоном, хотя его круглая розовая физиономия светилась удовольствием; он потащил Уолтера обедать в ресторан и даже заказал в его честь бутылку «Романи-Конти», что не произвело на Уолтера должного впечатления, так как он предпочитал пиво.

Таким образом, согретый хорошим бургундским вином и надеждой на грядущие чеки, Уолтер отправился в студию, и тут память вновь начала шутить с ним шутки, возвращая его в Сэлкот, вместо того чтобы привычно наслаждаться пребыванием в студии.

Половину своего еженедельного эфирного времени Уолтер всегда проводил с гостем, с кем-нибудь, связанным с программой «На открытом воздухе», находка, которой он отдавал так много сил, что стал фактически монополистом в этой области. Уолтер вел программу «На открытом воздухе» в форме бесед — он беседовал с браконьером, с овцеводом из австралийской глубинки, с человеком, изучающим птиц в естественных условиях, с лесничим из Сатерланда, с усердной особой женского пола, сосредоточенно сгребавшей желуди к обочине дороги, с молодым и пока неопытным энтузиастом соколиной охоты, с кем угодно, кто оказывался под рукой и изъявлял готовность побеседовать. Вторую половину своего времени Уолтер просто говорил.

Сегодня его гостем был ребенок с ручной лисой, и Уолтер ужаснулся, заметив, что испытывает к этому маленькому паршивцу неприязнь. Уолтер любил своих гостей. Он относился к ним по-братски тепло и покровительственно и никогда не любил человечество так пламенно и искренне, как в свой получас, беседуя с очередным гостем. Он любил их чуть ли не до слез и теперь был огорчен, почувствовав, что Гарольд Диббс со своей дурацкой лисой был ему совершенно неинтересен и чем-то даже неприятен. У Гарольда был срезанный подбородок, что, увы, придавало ему самому сходство с лисой. Возможно, лиса осталась у него, почувствовав с ним родство. Уолтеру стало стыдно за подобные мысли, и он постарался искупить их, придав голосу преувеличенную теплоту, отчего в тоне его появилась натянутость. Гарольд со своей лисой были первой неудачей Уолтера.

Лекция тоже сошла не вполне успешно и не сгладила воспоминания о Гарольде. Он говорил на тему «о пользе дождевых червей для Англии». В этом «для Англии» было нечто типично уитморовское. Другие могли говорить о «месте Дождевого Червя в Природе», и при этом всем было глубоко наплевать и на природу и на червей. Уолтер же насадил своего червяка на шекспировский крючок и осторожненько закинул его так, что слушатели могли видеть исполненные слепой воли легионы, превращающие серые скалы, омываемые западным морем, в зеленые райские кущи, имя которым Англия. Конечно, назавтра первой же почтой с северной границы придет пятьдесят семь писем, в которых будет указано, что и в Шотландии есть свои дождевые черви. Но это будет только лишним доказательством популярности Уолтера. Ведя передачу, он непременно обращался к некоему определенному человеку. Прием этот помогал ему создавать непринужденную дружелюбную атмосферу, выгодно отличавшую его передачи от всех прочих… Таков был его обычай, о чем, впрочем, он не распространялся. В действительности такого человека не существовало, да Уолтер и не старался представить его себе. Он просто решал: сегодня буду говорить с «пожилой дамой из Лидса», или с «маленькой девочкой, которая лежит в больнице в Бриджуотере», или со «смотрителем маяка из Шотландии». Сегодня он впервые подумал, а почему бы ему не поговорить с Лиз. Лиз всегда слушала его передачи, и, следовательно, слушать его она будет. В то же время «воображаемый» слушатель был чем-то настолько нереальным, что прежде ему никогда и в голову не приходило взять на эту роль Лиз. Но вот сегодня смутное желание попрочнее привязать Лиз к себе, удостовериться, что она здесь и никуда не денется, вытеснило «воображаемого» слушателя и привело на его место Лиз.

Однако получилось все не так удачно, как хотелось. Воспоминание о Лиз увело его от текста лекции к вчерашнему вечеру на реке, к темнеющим ивам, к светившемуся золотистым светом окошку в Милл-Хаусе. Бледно-золотистым светом, как раз таким, как нравится Лиз… И он отвлекся и от червей, и от Англии и начал запинаться, путаться в словах, так что иллюзия непроизвольности нарушилась.

Озадаченный и слегка раздраженный, хотя и не очень обеспокоенный, он поставил свой автограф в книгах, присланных с этой целью в студию, решил, что должно быть сделано в случае: (а) Приглашения на крестины, (б) Просьбы выслать один из его галстуков, (в) Получения девятнадцати заявок на участие в его программе и (г) семи обращений за вспомоществованием; после чего отправился домой. Повинуясь некоему запоздалому рефлексу, он заехал в кондитерскую и купил для Лиз фунт шоколадных конфет.

Засунув коробку в карман на дверце машины, Уолтер подумал, что, кажется, прошло много времени с тех пор, как он покупал что-то для Лиз по дороге домой. Это хорошая традиция, надо чаще следовать ей.

Только когда движение стало не таким интенсивным и магистраль привычно вытянулась перед ним в своей римской прямизне, его мысли переключились с Лиз на объект, прятавшийся за ее образом, — на Сирла. Сирл среднезападный Люцифер в воображении бедняги Сержа! Интересно, почему Люцифер, подумал он. Люцифер, Князь Утра. Он всегда представлял себе Люцифера величественной яркой фигурой ростом шести с половиной футов. Совсем непохожего на Сирла. Что же в Сирле навело возмущенного Ратова на мысль о Люцифере? Люцифер! Падший ангел! Красота, обернувшаяся злом! Он представил себе Сирла, каким тот был, когда они вместе обходили ферму, с непокрытыми, растрепанными ветром белокурыми волосами, руками, глубоко засунутыми в карманы типично английских фланелевых брюк. Люцифер! Он чуть не рассмеялся вслух.