Ну, это только теория.

Больше того. Теория, которая согласуется с фактами.

Факты, Грант, факты!

Нельзя безоглядно поддаваться интуиции!

И все время, пока он ехал по темным дорогам между Сэлкот-Сент-Мэри и Уикхемом, Эмма была с ним. Она осталась с ним, даже когда он пошел спать.

Спал он прекрасно — наверное, оттого, что очень устал, хорошо пообедал и увидел впереди какой-то просвет. И когда, проснувшись утром, увидел перед глазами слова «ВОТ НАСТУПАЕТ ЧАС», вышитые крестиком красным гарусом, он воспринял текст скорее как обещание, а не как предостережение. Он с удовольствием думал о возвращении в Лондон, видя в том хотя бы некое внутреннее очищение после погружения в атмосферу Сэлкот-Сент-Мэри. После этого можно будет вернуться и уже здраво оценить происшедшее. Нельзя по-настоящему почувствовать вкус, если есть без разбора все подряд. Он не раз задумывался над тем, как женатые люди умудряются совмещать семейную жизнь с неотступными требованиями полицейской службы. Сейчас ему впервые пришло в голову, что супружество представляет прекрасные возможности для всякого рода передышек. Что может быть лучше, чем провести какое-то время с подрастающим Бобби, объясняя ему алгебраическую задачу, чтобы затем, на свежую голову, заняться проблемами расследуемого в данный момент преступления.

Ну, и во всяком случае, привезу запас чистых рубашек, подумал он. Грант сложил свои вещи в чемодан и повернулся, намереваясь спуститься вниз позавтракать. Правда, было воскресенье и час довольно ранний, но что-нибудь у них для него найдется. Открывая дверь, он услышал телефонный звонок.

Единственной уступкой прогрессу в «Белом Олене» были стоявшие на ночном столике телефоны. Грант пересек комнату и взял трубку.

— Инспектор Грант? — услышал он голос хозяина гостиницы. — Одну минутку, пожалуйста! С вами хотят говорить.

На мгновение воцарилось молчание, и затем тот же голос продолжил:

— Говорите, пожалуйста. Связь установлена.

— Алло?

— Алан? — донесся до него голос Марты. — Это ты, Алан?

— Да, я! Что это ты так рано?

— Слушай, Алан. Что-то произошло. Ты должен немедленно приехать.

— Приехать? В Сэлкот, ты хочешь сказать?

— В Милл-Хаус. Что-то произошло. Очень важное, иначе я не позвонила бы тебе так рано.

— Но что произошло? Ты не могла бы…

— Ты ведь говоришь из гостиницы?

— Да.

— Мне кажется, лучше не стоит. Нашелся один предмет. И это все меняет. Вернее, меняет… меняет, так сказать, всю твою концепцию.

— Ага! Хорошо. Я сейчас приеду.

— Ты завтракал?

— Нет еще.

— Я тебе что-нибудь приготовлю.

Замечательная женщина, подумал он, кладя трубку. Он всегда считал, что главное в жене — это ум, и теперь окончательно убедился в этом. В его жизни не было места для Марты, так же как, увы, и в ее для него. Женщина, которая могла сообщить о неожиданном повороте в расследовании дела об убийстве, не выбалтывая ничего по телефону, уже была наградой, но если она к тому же могла осведомиться, позавтракал ли ты уже, и, если нет, пообещать накормить, то она была истинной драгоценностью.

Теряясь в догадках, он пошел за машиной. Что же такое, в конце концов, могла откопать Марта? Какую-нибудь вещь, забытую Сирлом в тот вечер, когда он провожал ее домой? Или просто до нее дошли какие-то деревенские разговоры?

Одно можно было сказать с уверенностью — речь шла не о теле. В противном случае Марта — будучи Мартой — сумела бы сообщить ему об этом, дабы он мог привезти с собой людей и все необходимое, чтобы распорядиться такой находкой.

День был ветреный, то и дело на небе появлялась и пропадала радуга. Тихие, безветренные и солнечные дни, радующие Англию в начале весны, когда на дороги ложится первая пыль, прошли. Внезапно весна стала неустойчивой и буйной. Сверкающие дождевые струи косо обрушивались на землю. Тяжелые тучи, возникавшие на горизонте, разметывали по небу шумные шквалы. Деревья никли, приосанивались и снова никли.

Селенья словно обезлюдели. Не из-за погоды, а потому, что сегодня было воскресенье. Он заметил, что шторы в некоторых коттеджах все еще были опущены. Люди, всю неделю встававшие с рассветом и не имевшие животных, которые будили бы их по воскресеньям, были рады поспать подольше. Он, случалось, ворчал, когда служебные обязанности вторгались в его частную жизнь (так сказать, ворчал ради удовольствия поворчать, поскольку имел возможность выйти в отставку уже несколько лет назад, после того как тетка оставила ему свое состояние), но поставить свою жизнь в зависимость от потребностей животных казалось ему обидной для свободного человека тратой времени.

Когда он подъехал к Милл-Хаусу со стороны дороги, где была входная дверь, навстречу ему вышла Марта. Живя в деревне, Марта никогда не наряжалась «под пейзанку», как делали многие ее коллеги. Она относилась к деревне, как относятся к ней сами сельчане — как к месту, где находится ее дом, и не считала нужным щеголять в ярких или подчеркнуто небрежных туалетах. Если у нее замерзали руки, она надевала перчатки. Она не считала, что должна выглядеть как цыганка только потому, что живет в Милл-Хаусе, в Сэлкот-Сент-Мэри. А потому и в это утро она предстала перед ним одетая изысканно и элегантно, как будто встречала его на ступенях «Стэнуорта». Но ему показалось, что вид у нее потрясенный. Собственно, выглядела она так, будто совсем недавно ее долго рвало.

— Алан, ты представить себе не можешь, как я обрадовалась, услышав твой голос по телефону. Я боялась, что ты уже успел уехать в город, несмотря на такую рань.

— Что же это за неожиданная находка? — спросил он, направляясь к двери, но она повела его кругом и вниз по ступенькам, к кухонной двери, находившейся с другой стороны дома.

— Нашел это твой почитатель Томми Трапп. Томми страстный рыболов. И часто отправляется на рыбалку еще до завтрака — очевидно, это лучшее время. — До чего типично это «очевидно» для Марты. Сколько лет она прожила у реки и до сих пор лишь понаслышке знает, в какое время рыба лучше клюет. — По воскресеньям он обычно берет что-нибудь с собой и уже не возвращается, — я хочу сказать, берет что-нибудь поесть, — но сегодня утром он уже через час был дома, потому что он… потому что он вытащил нечто весьма странное.

Она открыла ярко-зеленую дверь и ввела его в кухню. В кухне находились Томми Трапп и его мать. Миссис Трапп стояла согнувшись над плитой, и впечатление было, что и ее тошнит. Никто не сказал бы этого о Томми. Томми преобразился. Другой мальчик стоял перед Грантом. Он стал выше всех ростом и был увенчан венком, сплетенным из молний.

— Посмотрите, сэр! Вы только посмотрите, что я выудил, — сказал он, не дожидаясь объяснений Марты, и потянул Гранта к кухонному столу. На столе на нескольких аккуратно сложенных пухлых газетах, предохраняющих тщательно выскобленную деревянную поверхность, стоял мужской ботинок.

— Я никогда больше не смогу раскатывать тесто на этом столе, — простонала миссис Трапп, не оборачиваясь.

Грант взглянул на ботинок и вспомнил составленное полицией описание одежды пропавшего человека.

— Это ботинок Сирла, насколько я понимаю, — сказал он.

— Да, — сказала Марта.

Коричневый ботинок не шнуровался, а застегивался на пряжку. Он промок насквозь и был очень грязен.

— Где ты его выудил, Томми?

— Ярдах в ста от большой излучины вниз по течению.

— Ты, наверное, не подумал отметить то место?

— Я б да не отметил?! — обиженно сказал Томми.

— Молодец! Немного погодя ты должен будешь показать его мне, а пока что подожди здесь. Ладно? Не выходи и ни с кем не разговаривай об этом.

— Хорошо, сэр. Не буду. Никто об этом не будет знать, кроме меня и полиции.

Приободрившись немного после разговора с Томми, Грант пошел наверх в гостиную позвонить по телефону инспектору Роджерсу. После небольшой задержки, вызванной тем, что звонить пришлось Роджерсу домой, его соединили, он сказал, что придется еще раз пройтись драгой по дну реки, и объяснил почему.