Поиск
Над рекой горянки пляшут
среди сосен поутру,
Хукар на камнях играет,
ветер — на ветвях в бору.
Не из водной колыбели
стая белая наяд
и не спутницы Дианы,
коим лес покорный рад,—
а горянки, свет Куэнки,
чье подножье среди трав
две реки целуют нежно,
ноги им поцеловав.
Как венок, сплели веселый
хоровод из белых рук,
чтобы переменой в танце
не порушить дружный круг.
Славно пляшут поутру
девушки в бору!
Аравийским златом блещут,
множат Фебовы лучи
косы их, — всех роз пышнее,
ослепительней парчи.
Их Куэнка облачила
в цвет небес и цвет надежд —
ни сапфирам, ни смарагдам
не унизить их одежд.
Ножка (если только юбка
отворит лазок для глаз)
на снегу жемчужно-белом
бантом очарует вас —
так в круженье соразмерном,
скромной копией колони,
на нежнейшем пьедестале
столп хрустальный вознесен.
Славно пляшут поутру
девушки в бору!
Черноту агатов звонких
ранит пальцев белизна,—
инструмент слоновой кости,
что и Муз лишает сна:
молкнут птицы, стынут листья,
и река смиряет ход,
чтоб услышать, как юница
поутру в бору поет:
«Горянки с гор Куэнки
в бору чаруют вас,
те — собирая шишки,
а те — пускаясь в пляс ».
Бьют шишкою о шишку,
орешки шелушат,
а то и жемчугами
их вылущить спешат,
смеются, отвергая
любовных стрел алмаз,
те — собирая шишки,
а те — пускаясь в пляс.
Слепой божок у Солнца
глаза занять бы рад,
чтоб улучить горянок,
которые летят
по Солнцу, что под ноги
им стелет сотни глаз, —
те — собирая шишки,
а те — пускаясь в пляс.
* * *
О влага светоносного ручья,
бегущего текучим блеском в травы!
Там, где в узорчатой тени дубравы
звенит струной серебряной струя,
в ней отразилась ты, любовь моя!
рубины губ твоих в снегу оправы…
Лик исцеленья — лик моей отравы
стремит родник в безвестные края.
Но нет, не медли, ключ! Не расслабляй
тугих поводьев быстрины студеной.
Любимый образ до морских пучин
неси неколебимо, и пускай
пред ним замрет коленопреклоненный
с трезубцем в длани мрачный властелин.
* * *
Как зерна хрусталя на лепестках
пунцовой розы в миг рассветной рани
и как пролившийся по алой ткани
искристый жемчуг, светлый и впотьмах,
так у моей пастушки на щеках,
замешанных на снеге и тюльпане,
сверкали слезы, очи ей туманя,
и всхлипы солонили на устах;
уста же были горячи как пламень
и столь искусно исторгали вздохи,
что камень бы, наверно, их не снес.
А раз уж их не снес бы даже камень,
мои дела и вовсе были плохи:
я — воск перед лицом девичьих слез.
* * *
От горьких вздохов и от слез смущенных,
исторгнутых душой, лишенной сна,
влажны стволы, листва сотрясена
седых дерев, Алкиду посвященных.
Но заговором ветров возмущенных
листва от гнета вздохов спасена,
и влага слез в стволах потаена —
уже ни слез, ни вздохов укрощенных.
Мой нежный лик и тот расстался с данью
очей моих — она бесплотной дланью
тьмы — или ветра — стерта потому,
что ангелица, дьявольски земная,
не верит мне: горька тщета двойная —
вздыхать на ветер и рыдать во тьму!
* * *
Я пал к рукам хрустальным; я склонился
к ее лилейной шее; я прирос
губами к золоту ее волос,
чей блеск на приисках любви родился;
я слышал: в жемчугах ручей струился
и мне признанья сладостные нес;
я обрывал бутоны алых роз
с прекрасных уст и терний не страшился,
когда, завистливое солнце, ты,
кладя конец любви моей и счастью,
разящим светом ранило мой взор;
за сыном вслед пусть небо с высоты
тебя низринет, если прежней властью
оно располагает до сих пор!
* * *
Пока руно волос твоих течет,
как золото в лучистой филиграни,
и не светлей хрусталь в изломе грани,
чем нежной шеи лебединый взлет,
пока соцветье губ твоих цветет
благоуханнее гвоздики ранней
и тщетно снежной лилии старанье
затмить чела чистейший снег и лед,
спеши изведать наслажденье в силе,
сокрытой в коже, в локоне, в устах,
пока букет твоих гвоздик и лилий
не только сам бесславно не зачах,
но годы и тебя не обратили
в золу и в землю, в пепел, дым и прах.
Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: