Садоводом-практиком был поэт Александр Поп, его знаменитый сад в Твикенхеме явился целой эрой в развитии садового искусства. Поп писал, что «мужественные британцы, презирая иноземные обычаи» (французские) предоставляют своим садам свободу от тирании, угнетения и автократии. Грубо говоря, «регулярный парк» — это творение французских рук, а пейзажный парк — английских. В «Энциклопедии садоводства», выпущенной в XVIII веке, предписано уделять особое внимание декоруму сада, постоянно, а не спорадически заботиться о клумбах, трудиться в саду по утрам и, наконец, «обращать внимание на собственные привычки и чистоту. Никогда ничего не делать без перчаток, если это возможно. Садовник должен иметь руки, а не медвежьи лапы. Пусть ваша одежда будет чиста, опрятна, проста и гармонична по форме и цвету». Правда, от «Энциклопедии» веет менторством, — английскому национальному характеру гораздо ближе слова сэра Вильяма Никольсона, написавшего: «Ни один плотник не любит новый рубанок; ни один маляр не любит новую кисть. С одеждой, как и с инструментами: знакомая легкость может появиться лишь при ношении и более близком знакомстве. Полагаю, что ни одна лошадь не любит новую сбрую, а я терпеть не могу новые ботинки!»

— Это не твои замотанные огородники в кирзовых сапогах, рваных заячьих шапках и совершенно непотребных ватниках! — вякнул Чеширский Кот, время от времени подливавший масло в русофобский костер. — Почему у вас на огородах все грязные?

— Грязные, но чистые душой и преданные саду-огороду до конца, до полного слома костей! Разве твой английский чистоплюй когда-нибудь поймет, зачем засевают картофель вдоль дорог? Понять ли тебе, что для русских сад и огород — источник самого существования, и еще долго нам гнаться за англичанами, чтобы превратить сад в хобби! И стоит ли? Ведь дело идет к тому, что в России скоро не проживешь без натурального хозяйства…

Я вспомнил журналиста по имени Сидней Сторм, помимо всех прочих достоинств, нашего агента. Он часто грустил, вспоминая далекий Рединг, где на отшибе красовались двухэтажная вилла и огромный сад, ухоженный сад, неповторимый сад, предмет гордости и источник наслаждения. Рядом шумел лес и, казалось, сливался с садом, что создавало иллюзию щекочущего самолюбие приятного объема. Сидней обожал свой сад больше всего на свете и на встречах с суровыми разведчиками в Лиме, где он одно время работал, в деталях расписывал каждый кустик, каждое дерево, каждый цветок и, главное, сладостное строительство рая, именуемое садоводством. Серые, разболтанные штаны на подтяжках, джинсовая рубашка и изношенные, но крепкие ботинки. Неназойливо, как эхо Прелюдов Шопена, журчит газонокосилка, превращая торчащую траву в аккуратный «бобрик», дрожащее, приседающее солнце бросает на него свои прощальные лучи, даже старая лейка с законопаченным дном, предание давно ушедших дней, на глазах превращается в сияющую красавицу. Подкопать кустики, подвязать головку вдруг печально сникшей розы, расправить веточки рододендрона, придирчивым оком осмотреть ухоженную лужайку и помахать рукой соседу, маячившему вдали на своем участке, он тоже топает по зеленому бархату (это и приветствие, и намек на вечернюю пинту пива). Еще раз обозреть свои труды, в последний раз с нежностью взглянуть на потемневший горизонт, пройти в дом, потрепать по шее пса, погладить баки у кота, медленно разоблачиться, принять ванну и закутаться в махровый халат…

Вот и догорел день. Запахи сада струятся в окно и заполняют комнаты, обволакивают краснокожие «Честерфилд» в гостиной с камином, там на стенах сельские пейзажи с буколическими свиньями и коровами, там керамические горшки с комнатными растениями, которые словно перекликаются со своими соседями в саду. Самая пора натянуть габардиновые брюки и кашемировый, десятилетний давности (словно новый!) пиджак и неторопливо прошествовать по истертым веками булыжникам в паб «Голова сарацина», что почти за углом, приют и отраду окрестных жителей. Добродушный хозяин с красным лицом отлично знает вкусы каждого посетителя и не задает никаких вопросов, — лишь улыбается и наливает именно то, что почти каждый вечер вливает в себя счастливый абориген [62].

В те золотые годки я самозабвенно готовился к первому вояжу на Альбион. Работал над собой как вол, в трудовом поту бился над картой Лондона, особенно над дальними районами типа Аксбриджа или Кройдона, где предстояли тайные встречи, с лупой ползал по карте, прочерчивая маршруты проверки. С английской наружкой не следовало шутить. Говорили, что на пути следования не мешало поглядывать вверх: а вдруг следят из вертолета? Как работает метро? сколько выходов и куда? что это за автобусы «зеленой линии»? насколько четко водители следуют расписанию? как выйти по требованию? почему написано Глосестер-роуд, а все говорят Глостер-роуд, Лесестер — Лестер, Тотенхэм — Тотнэм. Почему, когда произносишь Борнмут, внезапно происходит вывих челюсти? Как будет реагировать кассир в метро или кондуктор, когда услышит нечто невнятное явно из иностранных уст?

Сторма перевели в Лондон, летел он через Москву, и начальство решило свести нас воедино на благо будущей трудовой деятельности. Его устроили в шикарном «Национале», и он рассчитывал славно отдохнуть по полной программе: с Оружейной палатой, храмом Василия Блаженного, зернистой икрой, милыми подружками, предоставленными бесплатно мощной организацией, и другими радостями жизни, а попутно поговорить о высоких материях разведки со своими патронами в генеральских погонах.

Но не тут-то было. В те времена КГБ работал основательно: если агент вдруг попадал на территорию любимого им государства, то проверяли, на что он способен, нацеливая на местных иностранцев. Дабы не обленился и вечно был на стреме, тренировали на случай мировой войны, всеобщего землетрясения и Апокалипсиса, когда разведке, согласно многостраничным планам, пришлось бы работать в Торичеллиевой пустоте, без связи, при взрывах бомб и свисте пуль (возможно, вообще при физическом отсутствии всей остальной части человечества). Посему на первом же рандеву я в твердых тонах изложил ему программу на каждый день: с 10 до 17 часов уроки тайнописи и основ шифровального дела, разработка условий связи на чрезвычайный период, освоение работы через тайники, изучение разнообразных контейнеров — от спичечного коробка до простого кирпича. Вечером рандеву с дамой, которую подобрали с помощью ребят, обслуживавших посольства, не с какой-нибудь порхающей пташкой, а с секретаршей французского посольства, которую Сторм знал по Англии; она так мучительно страдала от одиночества, что не вылезала из английского клуба — главного рассадника басурманского разврата в тогдашней Москве.

— Когда вы договоритесь с нею о встрече, не забудьте купить букет цветов! — учил я, переполненный знаниями о заведении связей, почерпнутыми в английских светских пьесах и развитыми в разведшколе. — Женщины, знаете ли, любят цветы, и это поднимет ваши шансы…

— Неужели вы думаете, что я идиот и потащу через весь город букет? — возмутился Сидней, вынул гостиничные цветы из вазы и показал, как нелепо торчит букет, если его прижимать к животу — казалось, что он выглядывает из расстегнутых брюк.

Это поразило юного Песталоцци: а как же англичане преподносят цветы? Может, вообще это считается дурным тоном? Но чем же тогда торговала маленькая Элиза Дулитл из незабвенного «Пигмалиона»? Что же, собственно, собирался купить профессор Хиггинс, если не цветы?

— Молодой человек, букеты приносят дамам посыльные в лавках, а джентльмену остается только вложить в него визитную карточку.

— Ну, а если я сам хочу порадовать девушку? — настаивал я, не понимая, что Сторм попросту возмущен предстоящей программой и не склонен выслушивать сентенции мальчишки.

— Удивительный ты человек! — вмешался Кот. — Обещал рассказать о саде и опять свел все к бабам…