О бабах всегда интересно, но еще интереснее агент-садовод, который в Лондоне из ученика превратился в учителя и постоянно зудел, что меня выделяет из толпы походка. Что именно, он так и не раскрыл (то ли виляние задом, то ли подпрыгивание а-ля кенгуру), и особенно он был недоволен покроем моего плаща шведской фирмы, который выдавал «человека с континента», хотя и был куплен в Лондоне.

— Боже, любой агент МИ-5 моментально вычислит по плащу и по походке, что вы иностранец славянского происхождения, а все славяне у них на крючке. Затем засекают вас на встрече со мной, причем в отдаленном районе… меня начинают допрашивать. А вам хоть бы хны, у вас иммунитет, вышлют — и точка!

Однажды, когда я оставил на столике в пабе выкуренную пачку из-под «Мальборо» (англичане говорят «Молборо»), Сидней устроил жуткую сцену: на пачке отсутствовала налоговая наклейка. А вдруг хозяин связан с полицией, которая ловит контрабандистов? Кто еще может курить сигареты без акцизной наклейки, кроме бандитов и дипломатов, освобожденных от налогов? Ниточка тянется всё дальше и дальше, кольцо сжимается. И вот ночью агенты МИ-5 врываются в дом Сторма, топчут грубыми башмаками его садовую лужайку…

— Вы загубите не только себя, но и меня! — шипел он.

Мы обсуждали его связи в высоких учреждениях, методы подхода к ним и вербовки, но рано или поздно разговор переходил на садоводство.

— Вы не знаете, что такое английский сад и какие у него традиции! Даже Руссо в своей «Исповеди» признавался, что получил свои идеи о природе из Англии, из статей Аддисона в «Спектейторе», он обожал пейзажные парки, столь любимые у нас в стране…

К встрече со Стормом я готовился как к свиданию с любимой: изучал себя в зеркале с головы до пят, для нерусскости надевал галстук-бабочку и даже смурные советские носки заменил на клетчатые английские никкербокеры; было жарковато, но зато я чувствовал себя джентльменом.

И вдруг Сидней исчез, словно в воду канул. Сначала я выходил на основную и запасные встречи, затем в ход пошли ежемесячные явки, потом наступил черед условий связи на случай войны и Апокалипсиса. Я мрачно бродил в туманах и под ливнями, ожидал под козырьками у кинотеатров и на скамьях в парках, я сидел и дергался: а вдруг моего друга арестовали, и я со всех сторон обложен врагами, и звенят наручники-кандалы, чтобы замкнуть мои руки… Какая тоска после каждой сорванной встречи! Сколько потрачено часов на подготовку, на проверку, на это идиотское блуждание вокруг, сколько сил души ухлопано на этого мерзавца по имени Сидней. Сидней! Разве не Сидней Рейли многие годы водил за нос советских чекистов, пока не попался в их капкан и не был пристрелен как собака? Почти год я жил как в кошмарном сне: уже на патриархальных променадах с сыном в коляске за деревьями мне чудились роговые очки и родинка на щеке, каждый очкастый казался Сиднеем Стормом…

Но и на нашей улице бывает праздник: Христос явился народу! Я чуть не покрыл его румяные щеки поцелуями, нарушив все правила конспирации. Что случилось? Ответ был прост, как тыква (или холодильник): угодил в больницу. Хотя с такой загоревшей, румяной, сытой мордой к больницам близко не подпускают.

— Болел, но работал. Оказалось, что в Форин-офисе трудится мой школьный друг, конечно, я с ним встретился и поговорил. Очень перспективный, хотя любит деньги и придется ему кое-что подкидывать… Кстати, в композиции ренессансных садов включают группы свободно растущих деревьев. Я над этим бьюсь уже долгие годы, но я бедный человек и не могу позволить себе ни закупки интересных растений, ни консультации опытных садоводов…

На работу с Форин-офисом, естественно, требовались немалые деньги; получив их, он снова исчез и снова появился через полгода, будто ничего не произошло. Но оперативный воз не сдвинулся с места.

Зато я много узнал о садах романтизма и о пейзажных парках, о них писал и поэт Александр Поп, и даже сам Иоганн Вольфганг Гете! А великий художник-карикатурист Уильям Хогарт в трактате «Анализ красоты» начертал: «Как велика роль разнообразия в создании красоты, можно видеть по природному орнаменту. Форма и окраска растений, цветов, листьев, расцветка крыльев бабочек, раковин и т. д. кажутся созданными исключительно для того, чтобы радовать глаз своим разнообразием…» (Сидней настоял, чтобы я записал это изречение, и я сделал это, боясь его обидеть.)

Но Судьба непредсказуема и коварна, — так усмиренный бык вдруг собирается с силами и в последнем рывке пронзает рогами тореадора, повернувшегося к нему спиной: англичанам надоело мое шпионство, и меня грубым ударом чуть пониже спины выперли из Альбиона — работа со Стормом повисла в воздухе.

В Москве мне поручили руководство английским направлением. Я уже был не сосунком от разведки, я уже превратился в мощного маГгодонта — знатока всего английского: я поучал новобранцев, гоняя их, как неприкаянных цыплят, по английской литературе, и читал пространные лекции о политической обстановке на Альбионе. Я в меру англизировался, с иронией относился к ярким цветам в одежде (только серые, только приглушенные тона, как у нас в Англии!), поправлял новичков, говоривших «букингем» вместо «бакинэм», причесывал волосы щеточкой из модного магазина «Дерри энд Томе», иногда, как оксфордский профессор, надевал шейный платок с неопределенным узором. Тормозил на «зебрах», что у нас в стране связано со смертельным риском: тормозишь лишь ты, а соседние машины со шмяканьем наезжают на ту милую старушку, которая поверила в тебя и двинулась в свое последнее, очень короткое путешествие. Разумеется, виски я разводил водой из-под крана (тогда еще мир не заразился настолько, чтобы перейти на бутылочную), подшучивал над глупыми янки, хлебавшими его с пузырящейся содовой, покуривал легкие сигарки «Панетелла», распространенные в Англии, и носил лучшие в мире туфли марки «Черчиз».

Лондонская резидентура после многих попыток установила контакт с Сиднеем, но работа буксовала. Однажды меня вызвал шеф и предложил срочно выехать в Восточный Берлин: оказалось, что газета командировала туда Сторма на три дня, — как не воспользоваться таким шансом и не обсудить с ним все вопросы сотрудничества? Почему топчемся на месте? Почему он обещает выполнить, но не выполняет? Пора подвести итоги работы, хватит бросать государственные деньги на ветер, необходимо расставить все точки и принять меры! Очень льстило, что Сторм, сообщив о вояже в Берлин, сам попросил встречи со мною, именно со мною, а не с каким-нибудь Тяпкиным-Ляпкиным. Значит, он уважал меня, значит, он видел во мне своего мудрого руководителя.

И вот я накануне встречи со Стормом в Восточном Берлине. Я чувствовал себя «шпионом, который пришел с холода», я поднял воротник чисто английского плаща (шведский подарил папе-пенсионеру) и чуть опустил поля моднейшей итальянской шляпы «Борсалино», дабы придать своему облику героический вид человека, рискующего жизнью. Я расхаживал у кинотеатра, совсем недалеко от «пункта Чарли», разделявшего две мировые общественные системы, хмурил лоб, курил мягкую голландскую сигару и всматривался в мелькавшие силуэты вдали. Неужели не придет? Неужели осечка? Какого черта я проехал столько километров!

Но звон победы раздавайся! — вынырнул из-за угла знакомый нос, мы прижались друг к другу разгоряченными щеками, стремительно прошли пару миль и быстро опустились в гастштетте.

— Я счастлив вас видеть! — воскликнул прочувственно Сторм. — Мне вас так не хватало! Теперь у нас есть шанс поговорить по душам и заодно отведать хороший айсбайн! Это жирная рулька, — пояснил он мне с учительским видом. — Что может быть прекраснее айсбайна с баварским пивом? [63]И все-таки жаль, что мы не в Рединге и вы не увидели мой сад. Как мне надоела конспирация! Так хочется пригласить вас, старого друга, домой, устроить в саду барбекю и обсудить что-нибудь далекое от политики… театр или кролиководство, сходить вдвоем в «Ковент-Гарден»…

Впрочем, дела оперативные, которых изрядно накопилось, не дали в полную силу прочувствовать айсбайн, я даже включил портативный магнитофон, дабы не утерять ни единого слова, выпорхнувшего изо рта Сиднея. И пошло, и поехало: устройство на работу в Форин-офис, новые связи, от которых потекут реки секретов…