Поиск
Отвечаю цаньцзюню [524]Пану
Когда Пан служил цаньцзюнем у Вэйского цзюня [525]и был послан из Цзянлина в столицу, он, проезжая через Сюньян, подарил мне стихи.
1За дверью из грубо сколоченных досок
И цинь у меня, и для чтения книги.
Стихи я пою, я играю на цине,
Что главною стало моею утехой.
А разве лишен я других наслаждений?
Еще моя радость и в уединенье:
Я утром с зарей огород поливаю, [526]
А к ночи ложусь под соломенной кровлей.
2Что мнится иному сокровищем дивным,
Порою для нас вовсе не драгоценность.
И если мы с кем-то не равных стремлений,
Способны ли с ним быть мы родственно-близки?
Я в жизни искал задушевного друга
И правда же встретил того, кто мне дорог.
И сердце приветно сливается с сердцем,
Уже и домами соседствуем тоже.
3Теперь я скажу о тебе, кто мне дорог,
Кто любит добро и усердия полон.
Вино у меня превосходное было,
Но только с тобою в нем радость вкушал я.
За ним говорились приятные речи,
За ним сочинялись и новые строки.
Бывало, лишь день я тебя не увижу,—
Как мог в этот день о тебе я не думать!
4Хоть истинный друг никогда не наскучит,
А все ж наступило нам время расстаться.
Тебя проводив от ворот на дорогу,
Я чарку пригубил без всякой охоты.
О, нас разлучившая служба в Цзянлине!
О, скрытые далью на западе тучи!
И вот человек уезжает далёко…
Разумную речь от кого я услышу?
5В тот раз, когда я распростился с тобою,
Весенние иволги только запели.
Сегодня, когда мы встречаемся снова,
Снег мокрыми хлопьями падает с неба.
Всесильный дафань [527] дал тебе повеленье
На должность сановную ехать в столицу.
Ты разве забыл тишины безмятежность?
Да нет, это служба не знает покоя!
6Печально-печально холодное утро.
Шумит и шумит нескончаемый ветер…
Вперед понеслась государева лодка,
И где-то качает ее над пучиной.
Да будет удача в делах твоих, странник!
В начале пути о конце позаботься.
Воспользуйся всеми удобными днями
И побереги себя в дальней дороге.
Возвратился к садам и полям [528]
* * *
С самой юности чужды мне созвучия шумного мира,
От рожденья люблю я этих гор и холмов простоту.
Я попал по ошибке в пылью жизни покрытые сети,
В суету их мирскую, — мне исполнилось тридцать тогда.
Даже птица в неволе затоскует по старому лесу,
Даже рыба в запруде не забудет родного ручья.
Целину распахал я на далекой окраине южной,
Верный страсти немудрой, воротился к садам и полям.
Вся усадьба составит десять му или больше немногим,
Дом, соломою крытый, восемь-девять покоев вместит.
Ива с вязом в соседстве тень за домом на крышу бросают,
Слива с персиком рядом вход в мой дом закрывают листвой.
Где-то в далях туманных утопают людские селенья,
Темной мягкой завесой расстилается дым деревень.
Громко лает собака в глубине переулка глухого,
И петух распевает среди веток, на тут взгромоздясь.
Во дворе, как и в доме, ни пылинки от внешнего мира,
Пустота моих комнат бережет тишину и покой.
Как я долго, однако, прожил узником в запертой клетке
И теперь лишь обратно к первозданной свободе пришел.
* * *
Здесь, в глуши деревенской, дел мирских человеческих мало:
Переулок убогий чуть тревожат повозка и конь.
Белый день наступает, и терновую дверь затворяю,
Чтоб в жилище пустое не проникла житейская мысль.
Постоянно и снова по извилистым улочкам узким,
Стену трав раздвигая, мы проходим из дома и в дом.
И, встречая соседа, мы не попусту судим да рядим,
Речь о тутах заводим, как растет конопля, говорим.
Конопля в моем поле что ни день набирается силы;
Мной взрыхленные земли с каждым днем разрастаются вширь.
Я все время в боязни: вдруг да иней, да снег на посевы —
И конец моим всходам, и закроет все дикий бурьян!
* * *
Вот бобы посадил я на участке под Южной горою,
Буйно травы пробились, робко тянутся всходы бобов.
Утром я поднимаюсь — сорняки из земли вырываю,
К ночи выглянет месяц — и с мотыгой спешу я домой.
Так узка здесь дорога, так высоки здесь травы густые,
Что вечерние росы заливают одежду мою.
Пусть промокнет одежда, это тоже не стоит печали:
Я хочу одного лишь — от желаний своих не уйти.
* * *
С давних пор так бывало — ухожу я и в горы и к рекам,
Среди вольной природы знаю радость лесов и равнин…
И беру я с собою сыновей и племянников малых;
Сквозь кусты продираясь, мы идем по пустынным местам.
И туда и обратно мы проходим меж взгорьем и полем,
С сожаленьем взираем на жилища старинных людей.
Очага и колодца там следы во дворах сохранились,
Там бамбука и тута полусгнившие видим стволы.
— Ты не знаешь, — спросил я дровосека, рубившего хворост,—
Тех селений, в какие эти люди отсюда ушли? —
Дровосек распрямился, поглядел на меня и ответил:
— Эти умерли люди, их в живых уже нет никого…
«Поколенье другое — с ним дворцы изменились и площадь».
Значит, слов этих старых до сих пор еще правда жива.
Значит, жизнь человека состоит из игры превращений,
И в конце ее должен возвратиться он в небытие.
вернуться
524
Цаньцзюнь— военный советник.
вернуться
525
Вэйский цзюнь.— Вэйский полководец Ван Хун, правитель Цзянчжоу.
вернуться
526
Я утром с зарей // огород поливаю.— Здесь символ уединения; в древности Чэнь Чжун-цзы, человек из Ци, славе и почестям предпочел работу на чужом огороде.
вернуться
527
Дафань— великий правитель, титул вана Иду, в 424 г. взошедшего на сунский престол под именем Вэнь-ди.
вернуться
528
«Возвратился к садам и полям» — Стихи написаны, по-видимому, в 406 году, вскоре после окончательного разрыва поэта с чиновничьей карьерой.
Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: