— Коли понадоблюсь, кликните!

— Опять ты, брат, сплоховал, — смеясь заметил Янош Смородина.

— Терпеть не могу, когда суют нос не в свое дело! Пусть пощиплет скотина травки, никому от этого не убудет.

— А я уж было думал, что тебе и ее удалось приворожить! Берти с перепугу даже галушкой поперхнулся, даром что галушки, как известно, сами в рот проскальзывают и по дороге не застревают.

— Матерь божия! Да не стращайте вы меня, дядя Янош! — в ужасе воскликнул он. — Избави бог от такой трещотки. И так во все нос сует, важничает. Приворожишь, так сам не рад будешь. — Берти поспешно вышел в сад, лишь мимоходом бросив взгляд на Агнеш, которая, не обнаружив нигде ослика, сердито смотрела на пустой луг.

Когда Берти вторично позвал ослика, Мишка только что развалился на сухой, прошлогодней осоке и, судя по всему, чувствовал себя великолепно.

— Что ж ты, опять не слышишь? — испытующе посмотрела на ослика собака.

— Конечно, нет…

Вахур оторопело уставилась на ослика. А Келе равнодушно почесал клюв и ухватил ящерицу, которая на свою беду выползла из-под осоки перед самым его носом. Молниеносное движение длинного клюва, и с незадачливой ящеркой было покончено.

— Молодец, Келе, — одобрительно кивнул Мишка, — даже Килли мог бы у тебя поучиться.

Келе, однако, не был тронут похвалой.

— Да, я умею расправляться с добычей, но Килли тоже знает свое дело. Если бы вместе с Килли была и его подруга, Ката ничего не могла бы с ними поделать. В таких случаях даже мы, аисты, стараемся им не попадаться.

Вахур опять испуганно вскинула голову: на этот раз пронзительный голос Агнеш разнесся над лугом: — Миш-ка-а, чтоб у тебя копыта отсохли! Мишка-а!..

Агнеш никак не желала примириться с тем, что ей не удалось взять верх над Берти и Мишкой. Сейчас она держала кнут наготове; вытянуть бы хоть разок по спине этого осла своенравного, глядишь, сразу бы всю злость как рукой сняло. Но ослик как сквозь землю провалился.

— Мишка-а! Вот ужо отхожу тебя кнутом так, что небо тебе с овчинку покажется…

— Мишка! — испуганно встрепенулась Вахур. — Неужели ты не слышишь?

— Я не глухой, Вахур, — ослик с невозмутимым спокойствием обгрызал камышовые побеги. — Конечно же, слышу… Но меня это не касается. Ведь не Берти меня зовет.

— Это верно.

— Ну, видишь, Вахур! Если тебя кто-нибудь назовет по имени, ты что же, сразу так и побежишь?

— Побегу.

— Непростительное легкомыслие с твоей стороны, Вахур. Тебя могут пнуть или ударить.

— Тогда я пущу в ход зубы.

— Так и до беды недалеко. А я не хочу неприятностей и поэтому предпочитаю не отзываться. Не пойду, и все тут. Я обязан подчиняться только Берти.

— Но ведь перед этим тебя звал Берти…

— А тогда я не слышал… Вот так-то, Вахур…

Собака перевела вопросительный взгляд на аиста, но тот уклончиво мотнул головой.

— Меня лучше не спрашивай, Вахур. Я в чужих делах не разбираюсь.

Берти прилежно трудился в саду, вроде бы не обращая внимания на сердитые крики Агнеш; но краешком глаза косился на камыши, опасаясь, как бы Мишка и в самом деле не вышел из укрытия.

«Э-э, нет, не такой он дурак», — удовлетворенно думал Берти.

А Мишка и впрямь был не дурак. На лугу он так и не появился. Берти ухмыльнулся в усы, когда Агнеш, в развевающейся юбке, сердито цокая каблуками, пересекла двор. Кнут она в сердцах бросила у двери хлева (кому надо, тот пусть и прибирает на место).

— Кыш! — шуганула она с порога греющихся на солнышке кур и хлопнула дверью так, что стекла зазвенели.

Берти радостно потер руки: рвет и мечет баба, потому как не по-ее вышло. И он отложил для своего любимца пучок молодого салата и разных других лакомств.

А Мишка и думать забыл про резкий женский голос, суливший ему неприятности; ослик с любопытством смотрел на Келе, который явно приметил что-то интересное в кустарнике. На гибкой ветке куста сидел Четт, скоропут. Он заметно похудел с тех пор, как его в последний раз тут видели, однако самомнения у него не поубавилось. Топорща перья, чтобы казаться посолиднее, он вступает в разговор с аистом.

— Наш путь оказался нелегким, но мы и не торопились. Зато и потерь у нас почти не было, и все благодаря мне: я за всеми следил, я всех оберегал, вот мы и добрались благополучно. Подруга моя пока еще отдыхает, но гнездо наше цело, нужно только заново выстлать его изнутри, но это уж недолгое дело.

— Что-то вы на этот раз поздно прилетели, — задумчиво моргнул Мишка. Ослик, правда, видел этого скоропута впервые, но не такой у него был характер, чтобы не вмешиваться в чужой разговор.

— Когда надо, тогда и прилетели, с тобой забыли посоветоваться! — дерзко чирикнул скоропут, даже не соизволив обернуться в его сторону. Мишка чуть не поперхнулся от этакой наглости.

— Я к тому, — судорожно сглатывая застрявший в горле комок, сказал ослик, — что другие уже давно здесь.

Тут ветки куста зашевелились, и подруга скоропута уселась рядом с мужем. Она явно пребывала не в лучшем расположении духа.

— С каких это пор слуги человека стали вмешиваться в дела вольных птиц? Чего он к нам привязался, старый болтун! Знай ушами трясет, а сам не замечает, что ему на спину клещи сыплются!

Мишка испуганно вскочил на ноги и встряхнулся. Сейчас ему было не до того, чтобы сводить с обидчиками счеты: Мишка пуще огня боялся этих вредных паразитов. Он поспешно направился прочь из камышей, Вахур последовала за ним. Келе замешкался, не желая, чтобы скоропуты заподозрили его в солидарности с осликом и собакой, тем более, что и сам он теперь не ощущал такими уж тесными связывающие их узы; не переставая на ходу искать себе поживу, аист медленно зашагал к ручью.

При его появлении лягушки поспешно плюхнулись в воду, но Келе и не смотрел на них: он был сыт, а потом здесь, в воде, не так-то легко ловить этих Унка.

На другом конце луга копалась пара молодых аистов, и каждый раз, пролетая к ольхе, они несли в клюве прутик или лист прошлогодней осоки. Когда им случалось пролетать над Келе, они склоняли к нему головы.

— Мы вьем гнездо…

Келе молча кивал, продолжая стоять на лугу. Весь пернатый мир вокруг него сейчас был охвачен стремлением свить собственное гнездо. Очутись сейчас здесь какая-нибудь одинокая аистиха, и Келе, пожалуй, попытался бы совершить невозможное: с неокрепшими крыльями взять на себя бремя заботы о семье. Но он безошибочно чувствовал, что завлечь подругу и произвести на свет потомство под силу и хромой, и однокрылой птице, но вырастить птенцов ей не удастся. А любовь и гнездо без птенцов — такого у аистов просто не бывает. Вольные птицы знают этот закон и знают также: тот, кто его нарушит, — погибнет или лишится свободы, что, в сущности, одно и то же.

Келе не питает на этот счет никаких иллюзий. И если бы сейчас рядом с ним вдруг очутилась аистиха, он не стал бы предаваться пустым мечтам, а попросил бы у подруги разумного совета: сможет ли он с его неокрепшими крыльями обеспечить семью пропитанием? Сможет — хорошо, не сможет — стало быть, ничего у них не получится. Любовь у аистов лишена романтизма.

Солнце, клонящееся к закату, шлет на восток все меньше света, и все гуще ложатся на землю тени. Луг пока еще купается в предзакатном золотом сиянии, но долины тонут в прохладе, и лес готовится к прощанию с минувшим днем.

Лесные тропы поросли травой, деревья пышно зеленеют, где-то вкрадчиво воркует голубь, а кукушки гадают друг другу и при этом посмеиваются: какой смысл гадать, если все равно никто не верит этим гаданиям. Впрочем, возможно, что веселятся они по другой причине: им удалось разместить все свои яйца… по чужим гнездам. Кукушка — единственная птица, которая не высиживает яйца и не взращивает своих птенцов. Хотя и тому есть своя причина. Кукушка кормится только гусеницами, и в одиночку поднять многочисленное потомство ей было бы просто не под силу. Вот она и вынуждена загодя определять своих еще не вылупившихся из яйца птенцов на чужие харчи и постой. А сделав свое коварное дело, смеется.