Конечно, пока кукушка караулит у гнезда ничего не подозревающей малиновки, славки, трясогузки или овсянки, она молчит, не выдавая своего присутствия, но стоит только хозяйке вылететь из гнезда, и кукушка тут как тут! К тем яичкам, что уже находятся в гнезде, она подкладывает свое.

На этом, пожалуй, стоит остановиться и поподробнее. Кукушка размером гораздо больше тех птиц, в гнезда которых она подкладывает свои яйца, но яйца ее не крупнее яиц этих мелких пташек. Но это еще не все. Яйца кукушки бывают самой разнообразной расцветки: желтоватые, голубоватые, зеленоватые, с коричневым или красноватым оттенком, пятнистые и в крапинку, — словом, они в соответствии с извечным законом мимикрии выглядят в точности так, как яички той птицы, в гнездо которой кукушка забралась. Потому и не надо ей беспокоиться, что незадачливая хозяйка гнезда обнаружит прибавление в своем семействе. Однако не следует думать, будто одна и та же кукушка несет разные яйца. Нет, у каждой кукушки есть своя приемная мать, и кукушка несет яички такого же цвета, как та птаха, в гнезде которой она вывелась. Птенцы кукушки отличаются непомерной прожорливостью; чтобы прокормить одного кукушонка, требуются усилия целой семьи, потому кукушка подкладывает в каждое гнездо не более одного яйца. Несчастной птичьей паре хватит забот и с одним таким подкидышем. Одно яйцо сюда, другое в следующее гнездо — пока всех не пристроит кукушка-мать, а там: ку-ку, ку-ку… — смеется-эаливается она над обманутыми простаками… Но зато птенец из этого подложенного кукушкой яйца проклевывается на несколько дней раньше своих сводных братьев и начинает расти не по дням, а по часам. Он гораздо крупнее, клюв задирает выше всех, перехватывая чуть ли не каждый кусок. Кукушонок растет и крепнет — незадачливые родители, глядишь, еще и гордятся «своим» детищем, а тот постепенно вытесняет из гнезда законных наследников, обрекая их на верную гибель. Как правило, воспитание одного кукушонка достигается ценою жизни трех-четырех других птенцов: они выпадают из гнезда на землю, и их бренные останки становятся добычей муравьев. А неблагодарный воспитанник, едва только вылетит из гнезда, так больше и не заглядывает проведать своих приемных родителей.

Казалось бы, после всего сказанного следует относиться к кукушкам с чувством праведного гнева. Однако необходимо помнить о том, что одна кукушка принесет лесу значительно больше пользы, чем принесли бы три-четыре погибшие мелкие птахи.

Кукушка — единственная птица, которая уничтожает всех гусениц подряд: тонюсеньких, с кончик иголки, и упитанных, в палец толщиной. Ей безразлично, гладкие у них тельца или щетинистые, как щеки у Яноша Смородины, когда он три дня не брился. Более того, кукушка — единственная управа на таких лохматых гусениц, она проделывает неимоверно тяжкую работу, поэтому имеет право на определенное облегчение своей участи. Вот она и получает от природы такое послабление.

В лесу стемнело. Смолк даже черный дрозд, и ночь темным великаном зашагала меж стройных, высоких стволов, но как высоко ни взмахивает этот великан своей черной шляпой, до неба ему не достать: оно пока еще остается светлым.

Лес наполнен теплым дыханием весны. Ее нежные ароматы волнами проплывают над просеками, а в сгущающейся темноте мягко и неслышно подкрадывается сон.

Тишина стоит глубокая и неподвижная, и в этой тишине, под черным, опрокинутым куполом ночи вдруг раздается: ку-ку… ку-ку. Это кукушке, вестнице солнца и мая, приснился солнечный луч.

Затих и двор Яноша Смородины. С наступлением сумерек Келе и его приятели неспеша потянулись к садовой калитке. Утки тотчас заняли место за своим вожаком — аистом, а гуси выбрались из ручья, тщательно соблюдая приличествующую дистанцию между собой и прочими простолюдинами. И только Вахур примчалась позже: собака обнаружила какой-то непорядок на улице перед домом и поспешила вмешаться громким лаем.

Мишка усердно щипал траву и весь был поглощен этим важным занятием.

— Пора идти, — двинулся к дому Келе, но Мишка даже головы не поднял.

— Вы идите, — повел он ушами, — а у меня еще дела. — И ослик настороженно покосился на калитку.

Келе не стал его дожидаться и повел стаю ко двору.

Мишка внимательно прислушался, но ничего подозрительного не обнаружил. Он совсем уж было успокоился, когда у калитки показался Берти. Мишка опять принялся сосредоточенно щипать траву, нервно взмахивая хвостом; руки у Берти были заложены за спину, а Мишка знал по опыту, что таким образом человек обычно прячет кнут. Поэтому ослик решил притвориться, будто занят делом; и вообще всякому видно, что он в печальном расположении духа, а значит, и нельзя требовать от него, чтобы он слышал каждое обращенное к нему слово.

— А ну, иди сюда, шельмец ты эдакий…

Напряженные нервы ослика расслабились, приятное чувство разливалось по всему телу; не поднимая головы, он покосился на Берти. Ласковый голос и кнут, — нет, эти понятия не вязались друг с другом.

— Иди сюда, не бойся, не трону я тебя! Вот — смотри!

Мишка деликатно повернул голову и грустно уставился на два больших пучка молодого салата, что протягивал ему Берти.

— Полно дурачиться, Мишка! Не бойся, ушла эта ведьма.

После таких заверений Мишка осторожно принял из рук Берти салат и, вздыхая, стал жевать, словно приговаривая: «Да, Берти, всякого хватает в жизни, хорошего и плохого вперемешку».

— Ну, заходи, пора калитку запирать.

Мишка подождал, пока Берти закроет калитку на задвижку, а потом они вместе пошли к дому, предоставляя

всем обитателям двора полюбоваться на дружную пару. Руки Берти ласково покоилась на шее ослика, и так они и шли, демонстрируя свое полнейшее согласие и любовь.

У Вахур от удивления даже язык вывалился, а Келе изумленно застыл на верхушке поленницы.

Берти потрепал Мишку по шее, почесал за ухом собаку, что ей очень нравилось, и, наказав аисту, чтобы тот как следует сторожил ночью, оставил друзей наедине друг с другом и ночной тишиной.

Ослик с притворным недовольством растянулся в дверях сарая.

— Я не собирался еще уходить с луга, под вечер, как падет роса, трава особенно вкусная… Но Берти уж так зазывал меня, даже салатом приманивал…

— Чудеса да и только! — высунув язык, Вахур тяжело дышала. — Чтоб мне взбеситься на этом месте, если я хоть что-нибудь понимаю.

— Я и не стану понапрасну объяснять тебе, Вахур, — отрезал Мишка и перевел взгляд на аиста, который все еще неподвижно стоял на верху поленницы: уж Келе-то наверняка его понимает.

— Нет, — шевельнулся аист, — да и понимать не желаю. Закон человека больше не нужен мне, этот закон не годится для вольных птиц и зверей. Он хорош только для вас…

Мишка уставился перед собой:

— Ты так говоришь, будто…

— Я говорю так, как оно есть. Мне не за чем понимать тебя, потому что я не собираюсь оставатся с вами, хотя вы и были близки мне и даже мне помогали. Мой закон подсказывает, что Мишку следовало бы наказать, а он вместо этого получил пучок салата. Это все равно как если бы на меня налетел сокол Шуо и вдруг обратился бы в голубя, Бруку. А я, по-твоему, должен угадывать, когда голубь может обратиться соколом, чтобы знать, кого из них остерегаться, кто из них — неминучая гибель, а кто не опасен?! Мой закон прост, потому что он неизменен, потому что он — в нас самих…

— Я надеялся, Келе, что ты меня понимаешь, — взмахнул хвостом Мишка.

— Сказано тебе, что я и не желаю понимать. Ты прикрываешься этим законом как хочешь, но он все равно не становится понятнее и яснее. Все равно, придерживаешься ты его или нет, закон этот может оказаться хорошим, а может обернуться и плохим. Нет, Мишка, и не объясняй, не интересует это меня, не стану тебя и слушать.

Вахур переводила взгляд с Келе на Мишку. Собака чувствовала себя неважно, но не решалась сказать об этом, потому что Мишка был раздражен, да и Келе держался враждебно. По существу Вахур думала так же, как Келе, а поступала частенько, как Мишка… Но сейчас собаку мучили, заставляя вздрагивать, боли в животе. Когда терпеть стало уже невмоготу, она тяжело поднялась.