Келе теперь редко залетал во двор. Правда, он, как и прежде, по утрам выводил уток на луг, но на этом считал свои обязанности выполненными. Утки далеко разбредались вдоль берега, змеящегося в камышах, перья их сверкали белизною, сами крякуши заметно подросли и

раздобрели, да и как иначе, ведь все вокруг сейчас было устлано сплошной скатертью-самобранкой, только успевай есть.

Молодые аисты уже давно были заняты насиживанием, и когда Келе увидел под ольхой яичную скорлупу, разбросанную по земле, он понимающе кивнул: значит, птенцы уже вылупились.

Теперь Келе летал все больше и дальше, летал по-настоящему; как-то раз, пролетая над гнездом, он увидел двух аистят, с любопытством озирающихся по сторонам.

— Да, время бежит…

Поля постепенно стали желтеть, ослепительная весенняя зелень их поблекла, по вечерам раздавалось пение перепела, а фазан обеспокоенным стрекотом сгонял своих птенцов в одно место. Лето вступило в свои права. Прорезался голос у осокообразных листьев кукурузы, сухо зашелестели злаки, а по лугу зелеными волнами колыхалась трава, качались головки цветов, а вместе с ними и гудящие рои пчел. Поля и луга испускали пряный, стойкий аромат, оделись цветом все растения, которым положено цвести; стебли трав сделались плотными и твердыми, но не успели еще увянуть. Словом, наступила пора, когда травы созрели в самый раз и сено из них получается особенно сладкое и душистое — то есть наиболее ценное.

И вот однажды на рассвете зазвенели косы, и подрезанные травы правильными рядами распластались по лугу. Солнце вскоре осушило росу, проступившую слезинками на помертвелых цветочных ликах. Травы, подсыхая, съеживались с тихим шелестом, а стебли со срезанными верхушками уже залечивали рану, и корни их грезили о новых побегах.

Келе с высокого берега ручья наблюдал за работой людей и размышлял при этом: уж не затем ли они срезают высокую траву, чтобы пернатому люду легче было ловить жуков и букашек? Но тут ему вспомнился сарай, сено, которым человек кормит своих верных слуг, когда наступает зима и густой снежный покров окутывает всю округу. Келе подумал, что он к тому времени будет далеко, на берегу Большой Реки, пересекающей пустыню, где в крохотных глинобитных хижинах ютятся живые люди, а в гигантских, островерхих каменных сооружениях обретаются мертвые.

Неизвестно, сколько времени провел бы в праздных размышлениях Келе, застыв на высоком берегу, если бы не крик смертельно испуганного скоропута:

— Ой-ой-ой! Си… она погубит нас, убьет! Помогите! Ой-ой!..

Келе неспешно направился к кустарнику.

— Да не причитай ты! Говори, где она?

Но бедняга Четт уже лишился дара речи; он неподвижно уставился на какую-то ветку, а в глазах его застыл смертельный ужас. По ветке медленно подбиралась к гнезду толстая змея. Взгляд ее, источая леденящую злобу, парализовал бедную птицу, гибкое тело двигалось вперед медленно и неотвратимо, как сама неминучая гибель. Аиста змея заметила слишком поздно; заметив, она тут же свилась в клубок, но Келе успел нанести удар, и притом прямо в голову. Затем он вытащил из кустарника судорожно извивающуюся змею, наступил на нее ногами и бил клювом, пока жертва не затихла.

А через какое-то время аист опять стоял на возвышенном берегу, ощущая приятную тяжесть в желудке. Змее досталось поделом: ведь она, поедая птенцов, хладнокровно убивает молодые жизни, губит лучшие — так и неспетые — песни.

— Келе спас гнездо, спас наших малышей, — скоропутиха с глубочайшим почтением раскланялась перед аистом.

— Келе плотно пообедал, и этим он обязан нам, — застрекотал скоропут, который уже успел позабыть свой недавний страх. А впрочем, несмотря на дерзость замечания, скоропут был прав.

Келе слышал, о чем говорят скоропуты, и тоже не согласился с самкой. Не проживи аист целую зиму вблизи человека, он ни на миг не дал бы себе труда задуматься о происшедшем и уж, конечно, был бы поражен столь нелепым умозаключением скоропутихи. Спрашивается, какое ему, аисту, дело до птенцов скоропута: если бы он смог до них добраться, да к тому же был бы голоден, он преспокойно отправил бы скоропутят следом за Си; но Келе не был голоден, и до гнезда, запрятанного в чаще кустарника, тоже не доберешься. Он уничтожил Си, потому что змея — для него хорошая пожива, а будь она несъедобной или безвкусной, как прошлогодняя засохшая ветка, Келе и шагу не сделал бы ради спасения скоропутов.

Сытый аист стоял на берегу и обводил взглядом скошенный луг.

Тут из камышей вылезли утки: — Мы тут, мы тут, кря-кря-кря… мы готовы, веди нас, Келе. Прекрасный выдался денек, верно, Келе? Мы слышали, что тебе удалось поймать Си… должно быть, ты плотно набил желудок, Келе. — И утки, тяжело переваливаясь, вскарабкались на берег и двинулись вслед за аистом. Во дворе они опять разбрелись в разные стороны, а Келе взлетел на крышу и, заняв свое привычное место у печной трубы, наблюдал оттуда, как Берти в глубине сада кормит Мишку.

Берти укрепил загородку из планок, и дверь хлева теперь остается на ночь открытой. Обитатели хлева наслаждаются ночной прохладой, а Зу, кровожадное племя мух, ослабленное многочисленными потерями, ищет спасения на потолочных балках.

Для мух и впрямь настали трудные дни. Их ряды редели не только под натиском Чи (одна пара ласточек свила гнездо себе прямо тут, в хлеву), немало преуспел в этом и Торо, который, неторопливо шагая по краю тележки, равномерно постукивал клювом по стене. Каждый такой щелчок означал, что еще одна муха, обретя бесславную кончину, перекочевала грачу в желудок.

Когда ласточки обнаружили в знакомом хлеву присутствие нового жильца, они принялись кружить вокруг грача, возбужденно хлопая крыльями, и громогласно требовали, чтобы Торо немедленно убирался прочь. Берти, оказавшийся свидетелем этой жаркой перепалки, с улыбкой вмешался:

— Ну что вы расшумелись? Не тронет он вас, не бойтесь.

— Чи-и… чи-и… убийца и жулик… пожиратель яиц, убирайся отсюда, не то мы тебе глаза выклюем!

Торо, будучи птицей миролюбивой, доверчиво взмахнул крылом: — Смотрите, у меня крылья не в порядке, я пока еще не могу летать как следует. И вообще прошу не путать меня с воронами, у меня с ними ничего общего.

— Какая разница, давай проваливай отсюда! — и одна из ласточек спикировала так близко от Торо, что тот от неожиданности чуть не свалился на землю.

— Кар-р! — предостерегающе каркнул грач, оправившись от минутной растерянности. — Кар-р! Если хоть одна из вас еще вздумает приблизиться ко мне, пощады не ждите!

Притихшие ласточки расселись вдоль края гнезда, и боевой задор их сменился страхом.

— Но ведь тут наше гнездо, — обеспокоенно защебетали они. — Как же нам не бояться за своих птенцов!

— Я и мои сородичи не трогаем птенцов, разве что иногда, если подберем их на земле. Так говорит наш Закон.

— Закон говорит, что здесь тебе делать нечего.

— Но такова была воля человека, чтобы я находился тут. Как только у меня отрастут крылья, я вас покину, а к вашему гнезду и близко не подойду. И вообще… Копытко может засвидетельствовать, кто я такой.

— Торо — мой друг, — взмахнул хвостом конь и для пущей убедительности даже притопнул копытом, после чего недоумение во взгляде супругов ласточек стало еще более явным.

— Нехорошее это дело, Торо, вольным птицам жить вместе с выкормышами человека, — прощебетала самочка.

— На лугу Келе и Таш водой не разольешь, а тут ты якшаешься с этими… Разве ты не знаешь, что…

— Не тебе меня учить! — разгневанно каркнул грач. — Закон говорит, что для меня сейчас главное — выжить. А когда я смогу летать, будет время подумать и обо всем остальном. Охоте вашей я не мешаю, гнезда не трогаю, и отстаньте от меня подобру-поздорову: обычно в эту пору мы беседуем с Копытком, и он рассказывает мне такие удивительные вещи!..

Ласточки выпорхнули во двор, уселись на сухой сук акации и с полдня просидели там, взглядами советуясь, как быть. И, видимо, пришли к решению, потому что, согласно кивнув друг другу, они полетели к берегу ручья за глиной и жидкой грязью и принялись подновлять гнездо. Грача они вроде бы даже и не замечали, однако край гнезда постарались поднять так высоко, чтобы не только грачу, но и воробью не подобраться было к яйцам.