— Я чувствую, что…

— Лучше бы ты помолчала, Вахур, — перебил собаку Мишка, — тебе объясняй, не объясняй, все равно не поймешь.

— Да мне это и не интересно, Мишка, — собака ответила ослику грустным взглядом и побрела к соломенному стогу.

— Ну что ж, Вахур ушла, и это к лучшему. — Ослик сердито поднялся. — А теперь выслушай меня, Келе…

Аист, запрокинув голову, звонким клекотом заглушил его слова.

— Ладно, хватит, — Мишка нетерпеливо переминался с ноги на ногу. — Мог бы и отложить свои песни до другого раза. Итак…

Аист распростер крылья, подпрыгнул раз-другой и мягко распластался на волне вечернего ветерка. Сделав плавный полукруг, он опустился на крышу возле печной трубы. На то самое место, где он, охваченный жаром, ждал смерти и с надеждой выслушивал советы Уха, где он впервые осознал, что для него отрезаны пути, ведущие к далекому югу. Аист и взглядом не удостоил Мишку, который, прижав уши, в сердцах хлестнул себя по боку хвостом; оскалив крупные желтые зубы, ослик издал такой истошный вопль, что воробьи с перепугу чуть не попадали из гнезд. Затем он оглянулся по сторонам, ища, на ком бы сорвать злость, но, так и не найдя никого подходящего, сердито пнул копытом дверь и плюхнулся в сарае подле охапки сена.

Это был последний звук, нарушивший тишину двора; теперь только ветерок осторожно поглаживал крыши построек да кваканье сотен лягушек колыбельной песней плыло над округой, пока не выпала ночная роса, расстроив струны этого многочисленного оркестра.

Келе, прикрыв глаза, недвижно стоял у трубы; его окружали ночная тишина и звезды, аист был очень одинок и все же точно и безошибочно чувствовал, что теперь он опять вместе со своими сородичами. Окрепшие крылья вновь вернули ему свободу, собственное гнездо, будущих птенцов, взлет под облака, долгие странствия, дальние края, — полноценную, вольную жизнь.

Этой ночью собака в стонах и муках произвела на свет своих первых детенышей. Их было четверо. Едва отпустили боли и миновали страдания, как все существо собаки заполнили материнская любовь, настороженная боязнь за своих детенышей и готовность защищать их до последнего вздоха. Она сгребла слепых, голых щенят под себя, и маленькие, беспомощные уродцы копошились до тех пор, пока каждый из них не добрался до материнского молока. Мать какое-то время вылизывала их, а затем, устало склонив голову, заснула.

Утром, за завтраком Берти смутно почувствовал, что ему чего-то не хватает. Ломтик за ломтиком он отрезал сало и клал на хлеб; жевал, задумчиво уставившись перед собой, а когда сало подошло к концу и от него осталась только кожица — привычное лакомство Вахур, тут-то Берти и смекнул, в чем дело.

— Батюшки, да где же это собака запропастилась!

Выйдя на порог, Берти свистнул, позвал собаку — никакого результата. Тогда он направился к соломенному стогу и, став против глубокой, темной норы, опять позвал:

— Жучка!

Ни звука в ответ. Берти нагнулся и только было собрался раздвинуть солому, как оттуда послышалось грозное собачье рычанье.

— Ах ты, нечистая сила!.. — Берти испуганно отдернул руку. — С тебя станется укусить хозяина?.. — и раздосадованный ушел в дом. Однако, поостыв, он вынужден был признать, что в таких обстоятельствах даже собаки редко ведут себя дружелюбно, и, возвратясь к стогу, бросил в нору кожицу от сала; однако собака и на это не сочла нужным ответить.

Вахур вышла из своего убежища лишь к вечеру следующего дня: осторожно озираясь, точно волк. Вход в нору собака прикрыла соломой, обошла стог со всех сторон, прогнала прочь любопытных кур и, тощая, взъерошенная, побрела на кухню. Там она устало опустила голову на колени Берти, но глаза ее блестели.

— У меня теперь детеныши…

Пальцы Берти ласково ворошили лохматый собачий загривок, отчего хвост у Вахур принялся чуть заметно подрагивать. Затем Вахур досталась плошка молока. Выхлебав молоко, собака подняла глаза на Берти.

— Больше ничего не найдется?

Берти разогрел оставшийся от обеда суп; собака мгновенно управилась и с ним и опять просительно уставилась на хозяина.

— У меня щенята…

— Ладно, ладно, — пробурчал Берти, — это еще не резон, чтобы объедать меня. — Однако отрезал большущий ломоть хлеба, собака схватила его в зубы и сломя голову помчалась к своим малышам.

Мишка стоял у сарая, грелся на солнышке и был погружен в глубокие размышления. Собака на бегу остановилась перед осликом.

— Мишка, — восторженно завиляла она хвостом, — Мишка, ночью у меня родились щенята…

Мишка поднял глаза к небу, словно изучая движение облаков, хотя на небе не было ни облачка.

— Ты что, не понимаешь?

Ослик повернул голову в сторону луга, затем перевел взгляд на крышу дома, после чего внимательно разглядел валявшиеся перед носом соломины и, удовлетворенный результатами осмотра, кивнул головой.

— Оглох ты, что ли? — проворчала собака, а когда Мишка опять мечтательно возвел глаза к небу, не выдернула: — Чтоб тебе взбеситься! — и умчалась прочь.

— Я вас приучу к порядку! — улыбнулся про себя Мишка. Он был возмущен поведением собаки: Вахур стала чересчур самостоятельной и не позволяла больше командовать собою. Мишка чувствовал себя задетым, а надо сказать, что ослик был существом злопамятным.

Но не только Мишка был мстителен по натуре, — не менее злопамятной оказалась и Агнеш, которая никак не могла забыть свое вчерашнее поражение. Сегодня она пришла к Смородине позже обычного, а когда, покончив с мытьем посуды, заглянула в сарай, то застала там Мишку одного.

«Вот ты где попался мне, длинноухий!» — злорадно подумала она и огляделось по сторонам.

Мишка мирно дремал, даже не подозревая, какая его подстерегает опасность, как вдруг в глазах у него потемнело: Агнеш со всей силы хлестнула его кнутом по голове.

— Вот тебе, получай!

Ослик с перепугу метнулся в сторону и налетел на дощатую стену сарая; тут он окончательно очухался и стал прикидывать, куда бы убежать. Только сейчас он заметил разгневанную Агнеш, которая опять занесла хлыст для удара. Мишка не боялся женщины, он просто не мог взять в толк, за что его наказывают, и от этого глубоко расстроился и обозлился. Пробегая мимо Агнеш, которая меж тем изловчилась и еще раз вытянула его хлыстом, Мишка на мгновение остановился и лягнул свою обидчицу: безжалостно, двумя ногами сразу, как и подобает в отместку за поруганное мужское достоинство.

При других обстоятельствах Агнеш подняла бы неимоверный переполох, глядишь, и в обморок хлопнулась бы, но на этот раз она только осторожно пощупала ушибленное место и со злостью, какой хватило бы на истребление целой деревни, направилась в дом.

Берти в это время находился в дальнем углу сада; он обирал гусениц с яблони, и сверху через открытую дверь сарая ему хорошо была видна разыгравшаяся внутри сцена. От смеха у него даже слезы покатились по щекам, застревая в выцветших усах. Он поспешил незаметно соскользнуть с дерева на землю, чтобы Агнеш не догадалась, что он был свидетелем ее позора. Берти сперва хотел было вмешаться и избавить Мишку от незаслуженного наказания, но потом события развернулись с такой быстротой и приняли, по мнению Берти, столь благоприятный справедливый оборот, что его вмешательства не потребовалось.

И вот Берти, сидя на земле, беззвучно смеялся и утирал слезы. Затем он поднялся и, скроив самую серьезную мину, направился домой полдничать. Конечно, по обыкновению он прихватывает разных лакомств для Мишки. На этот раз порция ослика даже несколько больше обычной. Остановившись перед кухонной дверью, из-за которой — Берти это доподлинно известно — подсматривает Агнеш, он демонстративно подзывает к себе Мишку.

— Ешь, Мишка, это все тебе.

В глазах у ослика безграничная тоска.

— Меня побили, — так и говорят эти глаза, однако Берти делает вид, будто не понимает.

— Ешь, Мишка, ты заслужил, — и пока ослик расправляется с угощением, Берти треплет его по холке, зная, что ослику приятна эта ласка.