Мишка и Келе какое-то время тихо постояли в дверях сарая. Вопреки обыкновению, молчал и Мишка: он чувствовал, что аист не только держится отчужденно, но и всеми нитями своего существа привязан к чужому, далекому миру.

— Я пойду к себе на место, Мишка.

— Ступай, Келе, теперь все равно твое место не с нами.

На это Келе не счел нужным ответить. Одним-двумя взмахами крыльев он преодолел расстояние до печной трубы. Сперва он увидел двоих людей, которые, сокрушенно качая головами, шлепали по грязи, а повернувшись в сторону луга, сразу заметил на верхушке ольхи свежий, белый надлом, сверкнувший в лучах полуденного солнца.

— Гнездо!

Аист взлетел, сделал круг над сломленным деревом, затем тихо опустился подле молодой пары. Сел и крылья сложил так же плотно, как те двое. Три аиста стояли не шелохнувшись, и все же в воздухе, в журчании воды, в тихом шелесте словно звучала горькая жалоба осиротевших птиц.

Долго они стояли так, затем Келе шевельнулся и схватил подвернувшегося ему кузнечика. Келе вовсе не был голоден, просто он хотел подать пример своим собратьям:

— Идите охотиться! — таков был смысл его движения. Надо жить дальше, вам предстоит заложить будущее гнездо.

Когда Келе пролетал над садом, Смородина задумчиво посмотрел ему вслед.

— Послушай, Берти, что-то уток наших нигде не видать.

— И впрямь! — спохватился Берти. — Неужто их градом побило?

Он поспешно направился к калитке.

Нет, уток не побило градом. С утками вообще не так-то легко справиться даже стихиям. Изрядно потрепанные, но не сломленные духом, они, весело хлюпая, цедили воду. Правда, у одной из них заплыл глаз, другая не могла повернуть головы, у третьей на макушке вспухла шишка размером с добрый орех, однако это хорошему настроению не помеха…

— Кря-кря-кря, а вот и Берти!.. Ну и натерпелись мы страху, нас тут чуть не побило этими холодными горошинами, но теперь все в порядке…

Берти сосредоточенно пересчитывал уток по головам.

— Раз… два… три… семь, восемь… да обождите бултыхаться, черти окаянные, а то мне вовек вас не сосчитать. Одна, две, три… шесть… девять… ну, вот тебе на! Эту хохлатку я уже считал или нет? Да ведь и не было у нас утки-хохлатки… фу, черт, да это и не хохлатка вовсе, видать, градина ей по голове угодила. Так тебе и надо! Раз, два…

На следующее утро солнце пробудилось в завесе тумана, но оно не любит и не терпит, когда в эту, летнюю, пору года туман начинает клубиться по-осеннему. Конечно, иногда оно дозволяет облакам и туманам захватить власть над миром — против этого даже солнце бессильно, — но стоит им злоупотребить своей властью, как распахивается дверца этой жаркой природной печи и влажные полотнища тумана растворяются, исчезают в воздухе. Улетучивается роса, подсыхают лужи, исчезает вода, застоявшаяся в глубоких колеях, а небо лучезарно улыбается солнцу:

— Молодец, приятель, так-то оно лучше! И то сказать — на дворе лето, когда же мне и покрасоваться, как не теперь!

Полегшие стебли пшеницы под лучами солнца зашелестели, пытаясь выпрямиться:

— Ох, поясницу ломит!

Солнце не жалеет тепла, по полям пробегает ветерок, и вот посевы уже встряхнулись и колышатся под ветром. Впитанная ими излишняя влага испаряется, стебли пшеницы вновь обретают свою упругость, колосья поднимают головки, а глядя на них, начинают выпрямляться кукуруза и кормовые травы. Можно раскидать для просушки сено, а там и сторож со всех ног спешит с виноградника, впопыхах чуть не поперхнувшись мундштуком от трубки.

— Люди добрые! — обращается он к троим крестьянам, которые ему попадаются навстречу, но кричит при этом так громко, точно оповещает все село: — Виноградники стороной обошло!

Выходит, град гулял не по всей округе подряд, а с разбором. Вот счастье-то, что он миновал виноградники.

— Заходите, дядя Андраш, потолкуем! — Сторож, принесший добрую весть, сейчас желанный гость в каждом доме.

Женщины в общей радости участия не принимали. Правда, у них немного отлегло от души: на урожай все же есть кое-какие виды. Пшеница поднялась, да и рожь выправилась тоже… А все-таки, видно, справедливости вовек не дождешься; не зря, выходит, господь бог — сам мужского рода-племени, ишь, как подыграл мужикам — отвел град аккурат от виноградника. Вино, конечно, можно продать, ан, каждый так только рассуждает, а на деле норовит в доме для себя держать!

Луг опять зазеленел, как прежде, и среди пернатых охотников за насекомыми поднялось небывалое оживление. Ведь птенцы у всех подросли, а после грозы на лугу видимо-невидимо хромой саранчи, пришибленных кузнечиков, беспомощных червяков и бабочек с помятыми крылышками. Если для утки щелчок градиной — сущий пустяк, то, скажем, саранча от такого удара пикнуть не успеет, даже если бы и пожелала. А уж о хрупких и мягкотелых насекомых вроде сверчков и говорить не приходится. Сверчки, правда, живут в норках, но иной раз град застает врасплох, так что в норку спрятаться не успеешь; тогда опускает сверчок свою скрипку и принимает смерть тут же, на месте.

Ра, серая ворона, выходит на промысел уже вместе со своими птенцами. Воронята в этом году вывелись рано и быстро подросли; теперь они цепочкой обходят луг под бдительным надзором родителей. Серые вороны отличаются весьма крутым нравом, они агрессивны, драчливы и жестоки, однако до тех пор, пока не поставят птенцов на ноги, пока не выпустят их в самостоятельную жизнь, они — нежные и самоотверженные родители и образцовые воспитатели.

Да, за ворон нечего бояться, они умеют за себя постоять и знают, где их может подстерегать опасность. От их зоркого глаза не ускользнет ни малейшее движение в луговой траве, ни единое подозрительное пятнышко или незначительное изменение цвета в окружающей среде. Хотя, пожалуй, цвет для них — не тот же самый, каким видит его человек. Возможно, зеленый воронам кажется синим, а желтый они принимают за красный — откуда нам знать это! Ра не имеют обыкновения разговаривать с человеком, да и заговори они, мы не поймем их; так что никогда не узнать нам, что, как и в каком цвете видит ворона. Одно ясно: видит она очень хорошо. И не просто видит, но оценивает, взвешивает увиденное и поступает именно так, как надо. Если человек сгребает сено на лугу, ворона его вроде бы и не замечает; преспокойно ловит она букашек и в трех шагах от свинопаса, взбирается на спину домашней скотине, обирает с нее паразитов, а в тихом крестьянском дворе ее нередко можно видеть мирно сидящей на срубе колодца. Она с любопытством разглядывает с верхушки придорожного дерева тяжело груженную подводу, а в поисках личинок хруща охотно подряжается в даровые поденщики к вскапывающему огород крестьянину.

Однако если — и таких оговорок существует бесчисленное множество, — если человек в одиночку подкрадывается к вороне, делая при этом вид, будто собирается пройти мимо, Ра очень точно чувствует расстояние, ближе которого человека подпускать нельзя. Стоит ей увидеть на опушке леса неподвижно замершую человеческую фигуру, и ворона безошибочно вычисляет кривую, по которой надо обогнуть охотника. Зато если крестьянский паренек в шутку замахнется на нее кнутом, ворона остановится и укоризненно посмотрит на него: неужто, дескать, ее за дуру принимают! Если ворона роется в мусорной куче и в это время поблизости с шумом распахнется окошко, ворона разве что небрежно покосится в его сторону; однако если то же окно приоткрывается потихоньку и оттуда высовывается черное дуло ружья, она в миг улетает. Можно сказать, что вороны давным-давно, задолго до человека изобрели беспроволочный телеграф: им всегда известно, что творится в соседней округе, и любое проявление жизни — для них четкая, черным по белому написанная телеграмма, содержание которой эти умные птицы всегда должным образом учитывают.

По крикам ласточки ворона знает, что случилось: появился на горизонте чоглок, ястреб-тетеревятник или ястреб-перепелятник, надо беречься сокола или спасаться от кошки. О каждой птице она знает, куда и почему та летит, может отличить, просто ли спешит птаха или спасается бегством. Вороне известно, что означает кружащая над селом голубиная стая, она могла бы сказать, вылетел ли сейчас балобан на охоту или просто промелькнул в воздухе, заканчивая свой дальний перелет; она понимает, почему в камышах вдруг наступила тишина, и знает, когда нельзя подниматься ввысь. Если крупные соколы вылетели на охоту, Ра останутся на земле, хоть посулите им самое вкусное лакомство: они знают, что на земле соколы не станут гоняться за добычей — они убивают свою жертву на лету. Но зато, если этот капризный разбойник уже насытился добычей, Ра группой в пять птиц могут безбоязненно напасть на него; Ра знают, что соколам не по душе громкое карканье и наглое воронье попрошайничество, и они предпочтут расстаться с остатками добычи, лишь бы их оставили в покое.