Конечно, и вороне иной раз случается давать промашку! — ас кем из нас этого не случается! — но и тогда она остается верной себе: пускает в ход клюв и когти, борется до последнего издыхания.

Туман давно рассеялся, земля прогрелась, укороченные стебли трав стали потихоньку тянуться вверх; сено, разбросанное по лугу, уже просохло, можно его везти домой, и подводы взваливают себе на спину большие горы его, оставляя на густом покрове луга глубокие проплешины.

Вороны уже приблизились к ручью, когда старые вожаки вдруг замерли на месте. Это означает, что дальше нет хода: камышовые заросли — мир незнакомый, а стало быть, опасный. В камышах проложены извилистые тропки, по которым иногда ходит человек… Из камышей неожиданно может нагрянуть беда, значит — дальше ни шагу! Правда, на берегу спокойно стоят аисты, а уж они заметили бы опасность; однако аист — птица крупная, и то, что не опасно для аиста, может обернуться бедою для Ра.

— Мы привели с собою птенцов, — взглядом обратилась к аистам ворона-мать, которая вообще-то не очень считалась с аистами, но сейчас ей не терпелось похвалиться. — Смотрите, какие они рослые и сильные, а летают не хуже нас!

Аисты не шелохнулись. А воронье семейство повернуло назад и принялось прочесывать луг в обратном порядке.

На сломленной бурей, опрокинутой вверх тормашками кроне ольхи поникли увядшие листья, вода из-под нее уже стекла в ручей, крупные, блестящие мухи, привлеченные тяжелым запахом тлена, вились вокруг радостно жужжа и откладывали свои личинки в разлагающиеся тельца аистят. К обильной трапезе подоспел и жук-могильщик, тут же сновал безмолвный муравьиный люд по проторенной им дорожке, ведущей с одного прутика разрушенного гнезда на другой, а оттуда — к аистятам, то есть к провианту. Зу трудилась в одиночку, жук-могильщик тоже. Муравьи, чтобы разминуться на узкой дорожке, деликатно отступали в сторонку, но при этом старались усиками коснуться друг друга, как бы спрашивая:

— Нет ли каких изменений в высочайшем повелении?

— Нет.

А вечером из самой глубины муравьиных кладовых по живой цепочке будет передано:

— Припасов достаточно!

И, повинуясь этому распоряжению, не двинется на заготовки ни один из этих крохотных живых роботов, все они останутся дома, замкнувшись в своем особом мирке, совершенном и печальном.

Аисты даже не поворачиваются в сторону ольхи. В последний раз они видели свое гнездо, когда птенцы еще шевелились; аисты отчаянно бросились было спасать их, но тут гнездо рухнуло, и птенцов не стало… Ночь аисты провели на сухом суку ивы; в сторону прежнего гнезда они не смотрят: нельзя думать о том, чего больше нет; то, чего нет, не причиняет боли, чего нет — того нет. Разве что голова закружится иной раз, если взглянуть в таинственную бездну пустоты и потери, но зато в эту бездну падают дни — день за днем — и постепенно заполняют собой казавшуюся бездонной пропасть.

До сих пор преградой между Келе и молодыми аистами были гнездо, птенцы, независимая и полнокровная жизнь семьи, в которой ему не было места; но теперь этого препятствия не стало, и на рассвете, выведя на луг крикливую утиную стаю, Келе попросту присоединился к паре аистов, потому что должен был это сделать. До сих пор пути их расходились, но сейчас совпали, так как у них была общая цель: перелет. Молодая пара, конечно, не распалась, но сейчас это выражалось лишь в том, что в будущей стае они образуют первое звено.

Ручей стал чуть почище, но еще не опал и несся резво, с шаловливым журчанием, а в глубокой воде не поохотишься.

— Пошли отсюда, — шагнул Келе, а остальные двое последовали за ним, будто говоря: — Понапрасну мы тут околачивались! Ведь эти негодные Ра все подобрали.

На лугу аисты разбрелись, но недалеко, так, чтобы все время видеть друг друга. Молодые аисты признали Келе своим вожаком, а старый аист взял на себя неизбежно связанную с этим ответственность. Однако все это лишь наши, людские, слова. Молодые аисты не знали, что такое старшинство, а Келе не мог бы объяснить, что значит ответственность. Все произошло так, как и должно было произойти. Если бы у Келе еще не зажило крыло, молодые аисты ни при каких обстоятельствах не примкнули бы к нему, да и Келе сам не приблизился бы к ним. Однако крылья у Келе действуют безотказно, опыт у него немалый, от него так и веет силой и мудростью, а значит, их место при нем. Инстинкт гнездования сметен бурей, но зато с приближением осени возник инстинкт объединения в стаю.

Келе не сводил пристального взгляда с камышовых зарослей, где внезапно наступила тишина. В воздухе невесомо, точно чайки, кружили луговые ястребы-тетеревятники, однако они не представляли большой опасности.

— Килли, — сверкнули глаза Келе, и молодые аисты придвинулись к нему ближе. В глазах у них читалась тревога.

— Ястребиха, — взглядом указал Келе. — Лучше нам держаться вместе.

Ястребиха действительно способна была нагнать страху. Коварная, быстрая и очень сильная, она была вдвое крупнее ястреба-самца, в пять раз сильнее его и в десять раз превосходила его кровожадностью. Об этой Килли ходила дурная слава по всей округе: именно она ухитрилась вытащить у почтальона канарейку прямо из клетки, а однажды залетела в хлев, чтобы поймать укрывшегося там голубя. У белок в лесу при виде ее от ужаса закатывались глаза. Ястребиха задушила Калана, самого старого из здешних зайцев, и ей ничего не стоило вытащить ежа из его колючей шубки. Ноги у нее толстые и мощные, лапа — с детскую пятерню, а когти — кинжально-острые крюки длиною в полтора сантиметра. Килли только что растерзала и съела горлинку на берегу ручья, а сейчас гонит вдоль камышей другую, рассчитывая отнести добычу птенцам.

Птенцам нужна пища, — и Килли с головокружительной быстротой преследует горлинку. Но та уже немолодая,

опытная, она не дает выгнать себя на открытое пространство над лугом. Килли оттесняет ее от камышей, но горлинка при каждом удобном случае бросается назад, к ивам, где игра в прятки идет не на жизнь, а на смерть. Ястребиха вот-вот готова выпустить когти, но горлинка в порыве отчаяния врезается в такое густое переплетение ветвей, что ястребихе приходится отступать. Горлинка устала, но и ястребиха тоже выдохлась. Горлинке придает силы смертельный страх, ястребихе — лютая злоба; но Килли успела перекусить, а в желудке у горлинки всего лишь несколько семян сорной травы. Держись, горлинка, держись! И птаха, словно угадывая, в чем ее спасение, залетает в самую чащу, где Килли приходится пускаться в обход; наконец горлинке удается проскользнуть в камыши. Килли настигает ее сверху, но горлинка забивается под высокую кочку и затаивается. Кочка напоминает большой гриб, со шляпки которого свисают вниз осока и другие травы. Килли понять не может, куда девался ее ужин. Пропал, да и только. Ястребиха дважды прочесывает все окрест — никакого результата. Поглядим еще разок. Килли летит низко над землей, от нее не укроется движение ни одного листка, — но все понапрасну. Подхваченная жаждой мести, ястребиха взмывает ввысь. Схватить, убить, — дрожит в ней каждый нерв, но вокруг пусто, только аисты стоят на лугу, по мнению Килли, слишком близко друг к другу; поэтому она — теперь уже замедлив темп — равнодушно пролетает над ними. Однако аисты отлично знают, какие чувства обуревают ее.

Замечают ее и Ра, однако слишком поздно; ястребихе удалось незаметно подкрасться к ним под прикрытием копен.

— Кар-р!.. — отчаянно вскрикивает один из птенцов. Вороны всем семейством набрасываются на ястребиху, вся родня ополчается на защиту, и Килли изрядно достается, пока она медленно тащит свою жертву к лесу. Вороны почти прижимают ее к земле, дважды она роняет добычу, но птенцам нужна пища, и ястребиха с исклеванной в кровь головой, растрепанная, загнанная, кладет вороненка на край гнезда.

— Ешьте, — с нежностью смотрит она на своих птенцов, — ешьте, пока не остыло.

Птенцов не надо упрашивать.

— И с Ра не связывайтесь без крайней нужды…

По глазам птенцов видно: они запомнили материнский наказ.