Перышки молодой вороны кружась падают на землю.

На лугу опять тишина и спокойствие; аисты невозмутимо продолжают промышлять жуков и лягушек, да и вороны забыли о постигшей их утрате.

Утки давно уже бестолково топтались на берегу ручья, с беспокойством поглядывая на Келе, который вместе с двумя другими аистами стоял на берегу, но на Таш не обращал ни малейшего внимания.

— Кря-кря-кря… Келе, домой пора!

Келе не знает, как быть, наконец взглядом призывает своих сородичей, и они все вместе направляются к калитке: впереди Келе, за ним утки, а замыкают шествие два аиста-чужака. Утки вне себя от восторга.

— Кря-кря-кря, жизнь хороша! Келе и его собратья оберегают нас!

Утки торопятся поскорей попасть во двор, чтобы сообщить удивительную новость Вахур и всем остальным.

— Кря-кря-кря, Вахур…

— Не галдите, мои малыши спят!.. Они такие прелестные, у них уже прорезались глазки.

Ошарашенные утки смолкли было, но тут у колодца появился Берти с корзинкой кукурузных зерен в руках, и крякуши со всех ног бросились к нему, отставив все разговоры в сторону.

Аисты опять стоят на лугу друг подле друга. Молодая пара посматривает на старую иву, где они провели прошлую ночь, а Келе поглядывает в сторону дома. Всего лишь один взгляд, но для аистов он означал совещание по важному вопросу. То, что они останутся вместе, было решено, однако и старого аиста, и молодую пару влекло к себе привычное пристанище.

Наконец Келе взмыл в воздух, как бы говоря:

— Давайте прикинем сверху, где нам будет лучше.

Аисты поднимались все выше и выше. Теплые токи, струившиеся от земли, как бы подталкивали их вверх. Крыльями почти и не приходилось работать. Они свернули к лугу, затем опять возвратились к дому. Сад стоял притихший, двор казался мирным, а беленые стены домика манили уютом. Аисты не стали возвращаться на луг. Выписываемые ими круги делались все уже, и вот они начали плавно снижаться, пока все вместе не опустились на дом Смородины. И тогда Келе, откинув голову назад, затрещал клювом, предупреждая хозяев, что привел гостей.

— Вижу, вижу, что вас трое, — улыбнулся Берти. — Ничего, крыша выдержит.

После той памятной грозы с градом жара с удручающим постоянством повторялась изо дня в день. Лето дало созреть зерну, подрасти отаве, а птенцам — вылететь из гнезда. Как ретивый работник, оно провело жатву и обмолот и теперь предоставляло кукурузе, картошке, моркови и свекле наливаться соками и тучнеть; осталось только подрумянить те немногие плоды, что уцелели от града. Над лугом нависла мягкая тишина, дороги замерли в безмолвии, лягушачьи оркестры распались, птичьи хоры смолкли; птицы продолжали воспитание птенцов, которые постепенно разбредались по свету, самонадеянно полагая, как и свойственно молодежи вообще, что они сами все знают. Цветы на лугу отцветали, поля посерели, зелень камышей поблекла, но с каждым днем и солнце уже палило не так сильно — словом, лето доживало свой век.

Свежим сеном забили все сеновалы, в сараях полно всякого добра, чердаки ломились под тяжестью зерна, запахом свежей муки пропитались кладовые. Ночь отвоевывала у дня все новые минуты, а на ночном небосводе высыпали новые звезды — провозвестницы осени.

Полуденное сияние лета клонилось к закату; земля, пресытившись изобилием, лениво подбирала остатки летнего пиршества и думала о том, что пора и на покой.

В рассветном сумраке мягче и приглушеннее звучал колокольный звон, походка и движения людей стали медленнее, мухи лениво жужжали в окне, а собаки умудрялись зевать, лаже когда лаяли.

Ласточки успели вырастить уже второй выводок. Их крошечные, живые глазки внимательно следят за полетом юных птенцов; порой родители задумчиво и подолгу сидят на краю гнезда — точь-в-точь старики у печки, которым приятно помолчать вместе, да и к чему слова, если думают они одинаково и об одном и том же.

С грачом ласточки уживались мирно; Торо, даже будь он голоден, не стал бы трогать их гнездо. Правда, ему было к нему и не подобраться. Он отъелся, растолстел, перья его отливают блеском; он уже может летать, хотя и не так хорошо, как прежде, ну, а уж дружба его с Копытком просто удивительна. Копытко теперь и не мыслит себе жизни без грача в хлеву: кто стал бы истреблять Зу, эту плодовитую и настырную породу, а главное, где найти столь благодарного слушателя! Всякий раз, когда Копытко принимается расписывать ему, до чего ловкий и проворный, умный и благородный был у него отец — одним словом, этот… как его… ах, да! — породистый скакун, глаза у грача вспыхивают от восхищенного изумления.

Бу возмужала и окрепла, мать на нее не нарадуется. Вот корова с телкой вышли к колоде на водопой, Бу неудержимо шалит и резвится под протестующие крики уток и кур.

— Кря-кря-кря, приструнила бы ты, Му, свою дочку. Большая уже, а все носится задравши хвост…

Му, разомлев от счастья, расплескивает недопитую воду.

— Верно, она у меня большая, рослая, все это говорят… — и гордая за своего детеныша корова направилась к хлеву, а телочка с неописуемой резвостью еще раз обежала двор и выскочила к тому месту за соломенным стогом, где собака, лежа на брюхе и умиленно виляя хвостом, любовалась неуклюже барахтающимися щенками. Детеныши у Вахур поистине очаровательны: толстенькие, на шее у каждого белый ошейник; забавные хвостики торчат вверх и вилянием одобряют все, что происходит на свете: жизнь прекрасна, игры у них замечательные, солома мягкая и теплая, словом, от них исходит ощущение счастья, как от колбасы — аппетитный запах… И тут Бу, исполненная такого же радостного ощущения жизни, нечаянно налетела на них.

Неправда, будто телка — как впоследствии утверждала Вахур — растоптала ее детенышей, но зато подлинный факт, что собака не раздумывая вцепилась телке в ногу, а потом с неистовым лаем гонялась за ней по двору. Счастье еще, что корова находилась в хлеву и ничего этого не видела; зато на шум вышел Берти.

— В-рр… она задавила моих детенышей, — пожаловалась собака.

Смысла жалобы Берти не понял, зато увидел, что нога у телки в крови, и, схватив палку, как следует огрел собаку.

— Будешь знать, как кусаться! — кричал он. — Я тебе задам…

Берти перевязал телочке ногу и пошел проверить, отчего скулит щенок.

— Ну, что тут у вас стряслось? — Берти завернул за стог и тут только понял, из-за чего произошла потасовка.

— Больно… — пострадавший щенок поднял лапку.

— Ну-ка, покажи! — и Берти взял малыша на руки. Остальная троица, оживленно виляя хвостиками, принялась объяснять:

— Какой-то большой зверь наступил ему на лапку.

Тут подоспела и мать, обеспокоенно виляя хвостом.

— Не расстраивайся, заживет! — Берти погладил собаку по голове. — А ты уж чуть что, сразу кусаться!

И на дворе опять был восстановлен мир и порядок. Собака, даже понаслышке не зная, что значит затаить месть или злобу, проводила Берти до дома. В конечном счете все уладилось и даже более того: Вахур вернулась обратно к своим детенышам, зажав в зубах большую вкусную кость от окорока.

И тут собаку остановил Мишка. Ослик томился от скуки. Правда, время от времени он захаживал в хлев, надеясь, что удастся посеять там смуту, но Му без ума была от своей телки, а Торо — от Копытка, и в хлеву царили такие тишь, гладь да божья благодать, что Мишку затошнило бы, если бы это вообще хоть в какой-то степени было свойственно ослику. Но если уж Мишка что-либо проглотил, он непременно должен был и переварить это, шла ли речь о пище или каком-нибудь событии. И потому в Мишкиной одинокой, холостяцкой душе непомерно разрослась мстительность, вытесняя подчас все другие чувства. Для здорового пищеварения ему просто необходимо было поддеть, подковырнуть ближнего, как человеку с пониженной кислотностью необходим глоток доброго виноградного вина.

— Постой, Вахур, — ослик энергично взмахнул хвостом. — Я видел, как тебе попало от Берти… Еды у него не допросишься, а палкой драться он горазд…